Глубинная Мексика. Отвергнутая цивилизация - Гильермо Бонфиль Баталья

В наследство доставалась, по сути, земля, разделенная на пять провинций еще в последние годы испанского владычества: именно эта территория с ее богатствами и потенциалом могла считаться достоянием мексиканцев. Однако очень скоро она была сокращена – сначала из-за обретения независимости странами Центральной Америки, а затем и вследствие потери более чем половины оставшейся территории, навязанной военной силой и жадностью Соединенных Штатов [106]. Защита границ, особенно северной, стала постоянной головной болью и привела к мерам, которые во многом определили черты современной Мексики.

Забота о колонизации севера существовала с самых ранних времен Новой Испании и постоянно усиливалась. Предпринимались самые разные попытки привлечь туда людей, которые бы сосредоточились в центральной части страны. Тысячи индейцев были переселены туда насильно; «людям разума» (то есть неиндейцам) предлагались привилегии, которых у них не было в других регионах. Однако север так и оставался малонаселенным. Либералы сделали шаг вперед, способствуя созданию гигантских латифундий. На этой ничейной земле обитали только индейцы. Но поскольку это были воинственные индейцы, привыкшие сражаться с чужаками, отличные всадники, присутствующие повсюду и, при этом будучи малочисленными, нуждавшиеся в огромных территориях для своего выживания и защиты, они представляли собой угрозу для «порядочных людей», постоянную опасность, которая охлаждала энтузиазм по поводу колонизации севера. Война и истребление стали на это ответом в XIX веке.

Свободные индейцы не были признаны независимым Мексиканским государством как независимые нации (а тем более когда признание означало бы отказ от контроля над огромными территориями, которые они занимали): они либо считаются мексиканцами и подчиняются законам страны, либо – мятежниками, ставящими под угрозу национальный суверенитет, а значит, врагами и предателями родины. Национализация севера стала новой формой завоевания, новой интервенцией, только уже с более мощным оружием и аргументами, адаптированными ко времени. Индейцам приходилось защищаться с двух фронтов – от мексиканцев и от североамериканцев: тех, кто убегал отсюда, истребляли там, а тех, кто пересекал границу в направлении на юг, преследовали и атаковали здесь, насколько позволяли национальные силы. Против индейцев применялось всё. Историк Мойсес Гонсалес Наварро сообщает о наградах охотникам на индейцев: в Чиуауа в 1859 году платили 200 песо за убитого воина, 250 – за пленного, 150 – за живую женщину или ребенка и 100 – за мертвых. К 1883 году расценки оставались теми же: 250 за пленника и 200 за скальп. Живые индейцы ценились немного выше, поскольку находились североамериканские авантюристы, готовые их купить. С большой неохотой заключались некоторые соглашения: с команчами – в 1843 году, на условиях союза и защиты; в 1850 году правительство Чиуауа заключило другое соглашение – уже с апачами. Также велись переговоры с Соединенными Штатами, которые в Гуадалупском договоре [107] обязались предотвращать набеги индейцев, оказавшихся по ту сторону нашей границы и ставших с тех пор американцами. Но это обязательство продержалось недолго: Санта-Анна [108] освободил их от этого бремени в договоре Ла Месилья.

Некоторые народы продолжают сопротивляться, несмотря ни на что. Яки и майо восстают в 1825 году под молодым руководством Хуана Бандераса и вновь поднимаются с оружием в руках в период с 1885 по 1905 год, сначала под командованием Кахеме [109], а затем Тетабьяте [110]. Дон Порфирио ссылает многих яки на Юкатан, считая их «упорными врагами цивилизации»; там они сбегают с хенекеновых [111] плантаций и пешком отправляются в обратный путь на родину, создавая одну из самых поразительных эпопей борьбы за свободу. Это лишь один эпизод из десятков, происходивших в той же стране и в том же столетии.

На другом конце территории, на Юкатане, где по королевской привилегии энкомьенды не исчезли за весь колониальный период и где к середине XIX века сложилась система крупных плантаций, переживавших расцвет благодаря экспорту хенекена, индейцы майя – батраки, жившие и трудившиеся в условиях открытого вассалитета, бросили вызов правительству на долгие десятилетия, до самых первых лет XX века. Против них либерализм без колебаний применил меры, противоречащие собственным принципам: вплоть до продажи майя на Кубу в качестве рабов, что было грубо замаскировано под «добровольные контракты».

Раздробленность независимой Мексики, существование провинций, а затем штатов, в которых зарождалась собственная автономная жизнь и стремление к самостоятельности, стали причиной конфликтов, заливших страну кровью в первые десятилетия национального существования. Борьба между федералистами и централистами, формально выигранная первыми, но на деле – вторыми, имела отношение к глубинной Мексике лишь в том смысле, что именно индейцы и чернь погибали в стычках и сражениях. Эта война была не их войной: она шла за то, чтобы решить, принадлежит ли богатство страны (во всех его формах и проявлениях) всем мексиканцам (то есть одной господствующей группе), или же каждая провинция, каждый регион, каждый вождь имеет первоочередное право распоряжаться своим наследием. Индейцы служили лишь предлогом и пушечным мясом.

Главной проблемой для них выступает борьба против раздела общинных земель. Либералы (а начинается это еще с Бурбонов) сакрализируют индивидуальную собственность. По их мнению, настоящий гражданин – это собственник, а земля – основная форма собственности. Современная и цивилизованная нация – это общество, в котором у каждого есть свой участок земли, большой или маленький, в зависимости от способностей и добродетелей владельца. Не существует другого пути к процветанию наций, считают либералы (а вернее, копируют), кроме индивидуального труда, основанного на личной заинтересованности и опирающегося на индивидуальную собственность. При таком подходе общинная собственность на землю в индейских сообществах становится препятствием, которое необходимо немедленно устранить. Еще Кадисские законы сделали первые шаги в этом направлении, и вскоре после обретения независимости Мексикой этот импульс обрел форму. В 1824 году в Мехико был издан указ о разделе имущества общин Сан-Хуан и Сантьяго, которые сохранялись на протяжении всего колониального периода. Сопротивление оказалось столь сильным, что цели удалось достичь лишь частично: земли были разделены не между отдельными людьми, а между деревнями и районами. В 1827 году правительство Мичоакана распорядилось о разделе общинных земель. Другие штаты предприняли аналогичные попытки. Позднее были утверждены Реформаторские законы, которые предписывали отмену общинной собственности по всей стране. Однако дело не продвигалось так, как ожидалось. В Веракрусе, например, к 1882 году были отменены общинные земли лишь у четырех или пяти общин, и то они остались в виде крупных участков, принадлежащих совладельцам. Когда в 1910 году разразилась Революция, более 40 % деревень всё еще сохраняли общинную собственность на землю, несмотря на действующие законы. Как справедливо заметил Гибсон: «В истории Мексики почти никогда не происходили значительные изменения, установленные законом. Закон – это приближение к историческим событиям или комментарий о них».

Тем не менее либеральная политика воображаемой Мексики имела разрушительные последствия для Мексики глубинной. Латифундии разрастались за счет общинных земель, под прикрытием закона или в обход его. Индейцы, оставшиеся без земли, число