Глубинная Мексика. Отвергнутая цивилизация - Гильермо Бонфиль Баталья

была стать культурно однородным обществом. На каких основах можно было бы достичь такого единства? Выбор вновь пал на метисацию: считалось, что Мексика – это страна метисов, и те, кто еще не стал частью этого смешения, должны быть как можно скорее в него интегрированы. Это рассматривалось как обязанность революционных правительств, которая одновременно служила важнейшим идеологическим элементом: укрепляла их легитимность и обосновывала их уникальность. У этого подхода были непосредственные предшественники.

В 1909 году Андрес Молина Энрикес [132] опубликовал труд Большие национальные проблемы. Один абзац прекрасно резюмирует его взгляд на неоднородный состав мексиканского общества: «Фундаментальной и неотъемлемой основой всей будущей работы, направленной на благо страны, должна стать консолидация метисов как преобладающего этнического элемента и как руководящего политического класса населения».

Для Молины Энрикеса только метис был способен достичь интеграции: он видел индейца как разобщенного, дезорганизованного, лишенного внутренней сплоченности и занятого исключительно выживанием. Креол уже не рассматривался как историческая категория, способная воплотить мексиканскую национальность: со времен победы либералов в 1857 году эту идеологическую роль исполнял метис, которого всегда представляли как плод обогащающего слияния двух рас и двух культур. Те, кто считает себя метисами, не желают быть креолами, но еще меньше – индейцами. Они стремятся быть чем-то новым, но этому содержанию никогда не удается дать удовлетворительное определение.

Почему Революция утвердилась именно как метисный проект? В гущу революции устремились люди из всех социальных слоев, групп и регионов – хотя и не в одинаковой пропорции и не с равной возможностью включить свои конкретные требования в программы тех многочисленных боевых отрядов, которые поднимались с оружием по всей стране. Основную массу бойцов составляли крестьяне – индейцы и деиндеанизированные. Руководящие же позиции, как в военной, так и в идеологической сферах, заняли представители городского среднего класса, политически оттесненного на периферию во времена «порфирианского мира».

Конечно, не во всех случаях: аграрные движения, среди которых особенно выделяется сапатизм [133], хотя и принимали участие сочувствующих им городских интеллектуалов, тем не менее сохраняли контроль над собственными силами и не отказывались от своих требований вплоть до окончательного поражения.

В вооруженной фазе Революции принимали участие как воображаемая Мексика, так и Мексика глубинная, каждая по своим причинам. И каждая стремилась достичь собственных целей. Последующее объединение революционных групп за счет устранения одних и подчинения других, наряду с официальной версией истории Революции, привели к тому, что сейчас тот факт, что это было движение, состоявшее из множества различных восстаний, вызванных в значительной мере локальными и региональными условиями особого характера, либо игнорируется, либо недооценивается. Все эти восстания, конечно, были результатом форм господства, сложившихся в последней трети XIX века и в первой декаде XX века, но при этом они не были однородными и не имели одинакового значения в разных уголках страны или для разных слоев населения. Вспыхнувшая искра вызвала взрывы в самых разных пороховых погребах. Мотивы участия в борьбе были разнообразны, а в некоторых случаях даже противоречивы. Свидетельства, собранные в последние годы от людей, живших во время Революции, ясно показывают, что существовало множество параллельных историй, которые вместе привели к падению режима порфириата. Эти истории так и не слились в единую: одни победили в борьбе за власть, кто-то получил выгоду, а остальные остались ни с чем. Формальное единство, достигнутое в конце 1920-х годов, стало единством победивших течений, но никак не интеграцией всех интересов и всех требований, объединившихся в революционном движении.

Победивший проект – тот, что определил программу Мексиканской революции, не был крестьянским проектом Сапаты и других групп, которые поднимали восстания по тем же причинам и с теми же целями в различных регионах страны. Эти люди сражались с четким пониманием, которое Уомак [134] выразил в начале своей книги о Сапате и Мексиканской революции: «Это книга о крестьянах, которые не хотели меняться и именно поэтому устроили революцию».

Очевидно, эти стремления не стали преобладающими в национальных целях, которые постепенно формулировали правительства революционного периода. Тем не менее реальное участие глубинной Мексики в революционном процессе сделало необходимым включение требований крестьян, прежде всего возвращения и перераспределения земель. Однако революционная программа не отождествлялась с глубинными устремлениями индейцев и крестьян. Иными словами, они хотели сохранить собственную культуру, вернуть себе контроль над ней и на этой основе развивать ее, не заменяя, а обогащая по мере восстановления те уровни культурного самоуправления, которые были отняты у народов и общин за четыре века господства. Значение аграрной реформы было разным для крестьян и для архитекторов новой постреволюционной Мексики. Для крестьян это было возвращение земли, которая одновременно являлась материальным ресурсом, социальным пространством, элементом, полным символических и эмоциональных значений: возможностью выживания, но прежде всего продолжения своей жизненной и культурной траектории. А для государственных планировщиков и руководителей это был способ, конечно, реализовать социальную справедливость, но прежде всего заставить землю работать в интересах новых проектов национального развития. Этот проект не стремился сохранить глубинную Мексику, а, напротив, через ее же отрицание стремился включить ее в новое желаемое общество. Поэтому Мексике следовало быть метисной, но не плюралистичной и уж тем более – не индейской.

Идеологическое осмысление метисной Мексикой Революции не было и не является легкой задачей. Схематично преобладающую версию можно изложить следующим образом: глубокие корни нашей национальной идентичности уходят в индейское прошлое, откуда и начинается наша история. Это славное прошлое рушится с приходом Конкисты. С этого момента возникает подлинный мексиканец, метис, который завоевывает свою историю через цепь борьбы (Независимость, Реформа), чьи звенья логически связаны и ведут к Революции. Революция – это конечный пункт борьбы мексиканского народа, народа метисного. Это необходимое событие, предсказанное и предвосхищенное историей. Начиная с Революции становится возможным полное включение мексиканца в мировую культуру.

Эта идеология выражается во множестве форм в художественном и культурном производстве, которое явно поощрялось революционными правительствами вплоть до 1940 года, а с этого момента – с меньшим акцентом и более эпизодически. Индейские корни всегда признаются: фрески прославляют доколониальную Мексику, и ее символы присутствуют во всех аллегориях, связанных с историей и судьбой родины. Националистическая музыка стремится возродить инструменты и ритмы, звучащие в доиспанскую эпоху. Архитектура в определенные периоды не отказывается от ацтекских или майяских украшений. Археология рассматривается как патриотическая и националистическая задача, которая должна завершиться восстановлением великих храмов и витрин музеев – новых храмов национальной идентичности. Куаутемок [135] – первый герой, первый мексиканец, символизирующий вечную борьбу за национальный суверенитет.

Не обходится без категоричных формулировок на этот счет. Манифест Союза технических работников, живописцев и скульпторов [136] 1923 года утверждает: «Искусство народа Мексики – это величайшее и самое здоровое духовное проявление в мире, а его индейская традиция – лучшая из всех».