Глубинная Мексика. Отвергнутая цивилизация - Гильермо Бонфиль Баталья

Многие, очень многие мексиканцы, которые по переписям и месту проживания считаются городскими жителями, не являются частью воображаемой Мексики. Это люди, которые в ней участвуют, но ей не принадлежат. Они рядом в бедах и трудностях города, работают когда могут и как могут, занимая тесное пространство, которое стараются сделать своим, особенным. Они там скорее из-за изгнания из заброшенной и обедневшей деревни, чем из-за иллюзии города. Они не разрывают связей с родным сельским миром. Более того, они воспроизводят то, что могут, в новой среде: разводят свиней и кур, готовят блюда родной кухни, празднуют свои праздники и формируют круг общения с людьми с похожей ностальгией и проблемами. Урбанизация зависит от них, но они не принадлежат к городскому миру.

Другие действительно принадлежат или, по крайней мере, хотят принадлежать и делают вид, что принадлежат. Это средний класс, о котором уже говорилось в первой части, ослепленный, оторванный от корней и удаляющийся с каждым днем от достижения целей и реализации своих мечтаний. Это класс, который получил мощный импульс благодаря Революции. Его рост – еще один из процессов, формирующих новое лицо воображаемой Мексики. Это ощутимое доказательство того, что Революция достигает своих целей: у среднего класса более высокий уровень образования, чем у большинства мексиканцев, он пользуется социальными льготами, живет в квартирах или небольших отдельных домах, потребляет в пределах своего бюджета, имеет амбиции и конформизм, которые соответствуют существующей системе и модели. Подняться по социальной лестнице или по крайней мере сохранить занимаемое положение – его единственная цель. С охлаждением официального национализма средний класс также отказался от символических связей, которые заставляли его чувствовать связь с глубинной Мексикой: он стал видеть свою патриотичность как нечто дешевое и провинциальное и заменил ее стремлением если не быть, то хотя бы казаться «гринго» [146], ведь именно туда направлены его модели потребления и поведения, реальные или только желаемые.

В 1968 году этот средний класс проявил глубокое недовольство, которое вылилось в студенческое движение [147]. Глубинная причина этого явления кроется в том, что количественный рост среднего класса не сопровождался открытием новых и более широких возможностей для участия в принятии решений, которые затрагивали их жизнь и интересы. Политический аппарат уже показывал признаки опасного склероза, а сама экономическая экспансия воображаемой Мексики, единственной среды для ожиданий среднего класса, пошла трещинами и сжималась, это оказалось предвестником восстания. Спустя почти 20 лет можно понять движение 1968 года как тревожный сигнал, предостережение, которое открытость эпохи Эчеверрии [148] и последовавший быстрый, но кратковременный нефтяной бум сумели приглушить до почти полной тишины. В любом случае в 1968 году произошло нечто фундаментальное: утрачено доверие обширного слоя, связанного с воображаемой Мексикой, к своему собственному проекту.

Существует еще одно явление, значение которого нельзя недооценивать, – это рост средств массовой ин-формации (и я пишу именно «ин-формация», а не «информация», что означает возврат к неинформированности). Об этом много говорилось, хотя и недостаточно. Нужно более точно различать: не одно и то же и не с одинаковым эффектом работают пресса, радио и телевидение – упомяну только основные СМИ. Даже на примере прессы нельзя обобщать: как можно одинаково судить о проблемах публицистической прессы, спортивных газет и журналов с комиксами? Радио по-прежнему остается средством коммуникации с наибольшим охватом, но телевидение, благодаря своему преимущественно городскому характеру и типу аудитории, которую оно привлекает, вызывает больше беспокойства и больше интересует критические анализы. Здесь я не буду углубляться в эти вопросы, потому что задача – лишь показать в общих чертах процессы, которые в последние десятилетия сформировали систему культурного контроля, действующую сегодня в стране. Для этого достаточно нескольких общих соображений.

Средства массовой ин-формации передают свои сообщения по-разному различным слоям мексиканского общества. Они сильнее влияют на тех, кто участвует в «воображаемой Мексике», потому что созданы в первую очередь для этой части нашего мира. По сути, эти СМИ односторонние, централизованные и ориентированы на городскую аудиторию. Их круг забот не включает в себя «глубинную Мексику»: она там представлена как нечто внешнее, необычное, живописное, но прежде всего опасное, угрожающее и глубоко неудобное. Для них мезоамериканская цивилизация не существует: это всего лишь туристическая категория. Основная аудитория, на которую рассчитаны эти СМИ, – «плененная» публика, участвующая в «воображаемой Мексике» или уже верящая в нее: для нее эти новости, мнения, образы и звуки предлагают образ жизни (культуру), который доступен не всем (конечно, все – это не все), но к которому нужно стремиться.

Средства массовой информации прежде всего укрепляют видение той Мексики, которой нет, побуждают «воображаемых» верить, несмотря ни на что, в реальность своего мира, в прочность и жизнеспособность своего проекта. Их послания, безусловно, выходят за пределы «воображаемой Мексики». Но что думает тараумара [149], увидев видеоклип?..

Индустриализация, урбанизация, расширение среднего класса, информатизация и другие сопутствующие или сходные процессы, казалось бы, должны указывать на существенные изменения в системе господства и культурного контроля в Мексике последних десятилетий. Так ли это на самом деле? Этот вопрос надо рассматривать с позиции угнетенного, из его глубинной реальности, потому что изменения, какими бы важными они ни казались с точки зрения господствующих, необязательно являются таковыми для тех, кто подвергается угнетению.

Изменились или умножились фронты экспансии, угрожающие и посягающие на территории, где сосредоточено сердце глубинной Мексики. Лишение земель и давление на общинные земли и эхидос [150], а также на мелкие крестьянские владения в некоторых районах происходят, как и 400 лет назад, из-за ненасытной жадности крупного скотоводства. Но существуют и новые интересы, претендующие на эти земли: рост городских агломераций, нефтяная эксплуатация, туристические центры и даже экологическая охрана, понимаемая, разумеется, в духе воображаемой Мексики. Различия между фронтами территориальной экспансии, безусловно, существуют: одни требуют в большей мере местной рабочей силы, чем другие, где-то выплачиваются более высокие зарплаты, хотя эта иллюзия длится от силы несколько месяцев. Скотоводство, города и нефтяные поля разрушают растительность и по-разному меняют экологические ниши, тогда как заповедники стремятся их сохранить. Но, помимо этих различий, все они одинаково осаждают и уродуют территории народов и общин, сокращают жизненные пространства и вынуждают глубинную Мексику по-разному обороняться.

Политика замещения посевов, по сути, не затрагивает целостность территорий. Но переход от диверсифицированного сельского хозяйства к монокультурному оказывает такие же разрушительные последствия для мезоамериканской цивилизации, поскольку подрывает производственную систему, на которой основана экономика, ориентированная на самообеспечение, и ставит крестьян в зависимость от кредитов, рынка, технологий и даже управления в сферах, которые раньше были под их контролем. То же самое, разумеется, можно сказать