Глубинная Мексика. Отвергнутая цивилизация - Гильермо Бонфиль Баталья

обычаям передовых стран: их политическим традициям, моде, развлечениям. Законы принимались непрерывно с целью построения современности воображаемой Мексики по французской или североамериканской модели – обе боролись за то, чтобы стать доминирующей, и как одна, так и другая озлоблены войнами и вторжениями, на некоторое время лишившие их престижа.

Глубинная Мексика была радикальным отрицанием воображаемой Мексики. Борьба за землю, которую одни хотели превратить в товар и объект частной собственности, а другие отстаивали как общинную и неотчуждаемую, была самым очевидным проявлением непримиримого расхождения. Но дело было не только в земле: всё, что относилось к индейскому, воспринималось как враг воображаемой Мексики.

От Независимости до Революции: «Согласно идеологии того времени, правительство занималось индейцами почти исключительно с двумя целями: сначала – чтобы уничтожить их древние институты, затем – чтобы подавлять их восстания» (Мойсес Гонсалес Наварро).

Свободный индеец с севера, индеец, защищавший свои земли в других частях страны, индеец, подстрекаемый к участию в чужих конфликтах, общинные индейцы, воевавшие друг с другом из-за границ своих земель, умышленно сделанных неоднозначными еще со времен колонизации, – этот индеец (а такими были почти все) представлял собой недопустимую угрозу миру и спокойствию, которых требовала воображаемая Мексика. Для его подчинения применялась сила. Использовалась рекрутчина: «казарма цивилизует индейца».

Так видел проблему Мануэль Боланьос Качо, и не где-нибудь, а в Бюллетене Мексиканского индеанистского общества:

…решение, следовательно, заключается в насильственной адаптации индейца. Между его нынешним образом жизни, близким к зверству, под прикрытием свободы и надеждой на улучшение в условиях относительной тирании мы выбираем второе… Против помещиков индейцы однажды восстали, но слабо. Против рекрутской повинности они даже не пытались восставать и безучастно наблюдали за так называемой «жеребьевкой», проводимой главой администрации, а потом безучастно смотрели, как из семьи уходит – кто знает, на время или навсегда, – глава семьи, брат, собственный сын. А когда новобранец возвращается, он уже другой человек, превосходящий, несмотря на все приобретенные пороки, любого своего земляка. Отсюда следует, что, по сути, рекрутчина была косвенным, пусть и ограниченным по охвату, средством улучшения интеллектуального и морального состояния индейца…

«Окультуривать» – ключевое слово. В Мексике «окультуривать» всегда означало деиндеанизировать, навязать Запад. Поскольку индеец был здесь и составлял большинство, решение для создания современной страны заключалось в его окультуривании. Отчасти это означало усмирить его, приручить, покончить с его насилием. «Мы не успокоимся, пока не увидим каждого индейца с хлыстом в руке, за плугом, запряженным быками, распахивающего поля», – предупреждал дон Порфирио [118]. Самым надежным способом, конечно, было бы «отбелить» население за счет цивилизационного вклада европейской иммиграции. Это была формула решения проблемы, которую тогда понимали как расовую: даже продвинутые либералы XIX века, такие как Мора, признавали «расовую неполноценность» индейца. Но иммиграция провалилась. Тогда осталась школа-искупительница – новая панацея для деиндеанизации Мексики. И именно в направлении образования сосредоточили свои усилия многие выдающиеся умы той эпохи.

Существовала первая проблема – языковое разнообразие. Игнасио Рамирес [119] предлагал использовать индейские языки в обучении самих индейцев, но преобладающее мнение, в итоге одержавшее победу, категорически отвергало эту возможность. Франсиско Пиментель [120] в полемике с Альтамирано [121] о путях, по которым должна идти мексиканская литература, попытался написать эпитафию мезоамериканским языкам: «Испанский язык – это, по факту, господствующий язык Мексиканской республики. Это наш официальный язык, наш литературный язык. Индейские языки Мексики считаются мертвыми». Не оставалось ничего другого, кроме как похоронить их – как и всё, что им принадлежало.

Но основная проблема заключалась не в языковом разнообразии, а в более существенном факте реальности: воображаемая Мексика, богатая и современная, существовала лишь в некоторых уголках крупных городов. Образовательные меры, которые действительно были предприняты и дали заметные результаты, не смогли преодолеть колониальный барьер городской черты. Они лишь изредка достигали сельской местности и почти не проникали в индейские общины. Это происходило еще иногда вопреки открытому, а порой и насильственному сопротивлению самих индейцев: например, индейцы кикапу, которым президент Хуарес разрешил поселиться в Коауиле, сожгли в 1909 году школу в тот же день, когда ее должны были торжественно открыть. Подобные случаи неприятия происходили и в других регионах страны.

В Мехико еще какое-то время продолжала существовать школа Сан-Грегорио, основанная иезуитами и изначально предназначенная для подготовки индейских священников. Вскоре после провозглашения Независимости, в 1824 году, вокруг школы развернулась показательная дискуссия: если индейцы теперь равны в правах с остальными гражданами, то нет оснований для существования отдельного учебного заведения для них, ведь это означало продолжение дискриминационных и патерналистских практик испанцев, которые сильно способствовали деградации индейской расы. Доктор Мора, участвуя в обсуждении, предложил, чтобы термин «индеец» больше не использовался для обозначения какой-либо социальной группы и чтобы по закону «индейцы перестали существовать». В итоге было решено, что школа Сан-Грегорио останется открытой, хотя постепенно ее регламент начали менять, и в 1853 году она окончательно превратилась в сельскохозяйственную школу – уже для неиндейцев. Так завершился единственный в своем роде опыт специального индейского образования, за который особенно ратовали некоторые выпускники самой школы, такие как Хуан Родригес Пуэбла [122].

У консерваторов дело обстояло еще хуже. Лукас Аламан [123] считал, что обучение индейцев представляет опасность, ведь, научившись читать, они могли бы получить доступ к подрывной литературе, что лишь подогрело бы их недовольство и бунтарские настроения.

Если школа тоже не сработала и индеец не «окультурился», то, по крайней мере, его нужно было скрыть, чтобы он был менее заметен и своим подавляющим присутствием ежедневно не ставил под сомнение успехи модернизации в Мексике. В городах запрещают пулькерии [124]или разрешают их только на окраинах, в индейских районах. В Тепике и Халиско становится обязательным ношение европейских брюк вместо традиционных хлопковых штанов. Все индейское отступает в общины, в бараки на плантациях и в городские трущобы. Там оно остается – под новым гнетом.

Индейская деревня нищает. Население растет, а земли сокращаются или вовсе утрачиваются. Работа, которую предлагают в асьендах, тяжела и оплачивается унизительно мало. Ситуация становится настолько серьезной, что в 1896 году приказывают бесплатно раздавать землю бедным земледельцам. Либерализм воображаемой Мексики нехотя признает существование противоположной – глубинной – Мексики.

Креольская идентичность уступает место идеологии метисной Мексики, но суть ее содержания не меняется. Оформляется разрыв с Испанией, в первые годы даже антииспанизм, и бывшая метрополия, родина-мать креолов, уже никогда не станет для мексиканцев образцом для подражания. Постепенно заменяется правовая система, унаследованная от Колонии, хотя и ради того, чтобы копировать другие законодательства. Октавио Пас [125] говорит об этом прямо: «Мы, метисы, разрушили многое из того, что создали креолы, и сегодня мы окружены руинами и обрубленными корнями. Как примириться с собственным