Глубинная Мексика. Отвергнутая цивилизация - Гильермо Бонфиль Баталья

и знакомых троп. Время, проведенное в школе, прерывает участие в труде, а само обучение, слабое, третьесортное, делает образовательное послание вдвойне непонятным и чужим. Воображаемая Мексика крепко переплетена с реальной, глубинной. Навязывание и упорное сопротивление: падаю – поднимаюсь, перестаю быть – становлюсь снова, потому что я есть, уступаю – требую, принимаю – отвергаю. Я остаюсь, несмотря ни на что.

Всё похоже на постоянное поле битвы. В моменты, когда воображаемая Мексика переживает иллюзорные фазы расширения, давление усиливается. Индейские земли захватываются с еще большей яростью, индейские рабочие руки становятся более востребованными и срочно необходимыми, культурное давление усиливается и разнообразится. Община как будто растворяется в триумфальном водовороте воображаемой Мексики. Молодежь уезжает в том же ритме, в каком ослабевает привязанность к родному. Но противоречивая динамика зависимого, дикого и периферийного капиталистического развития неспособна выдержать собственный напор. Расширение, казавшееся неудержимым, достигает своего предела и идет на спад. Истощаются ресурсы, растет безработица, забрасываются стройки и проекты, сокращаются предложения и спрос. И тогда, как много лет назад предупреждал Эрик Вульф, общины склонны замыкаться в себе, возрождаются обычаи, казавшиеся почти забытыми, вновь возникает участие, снова проявляется жизненная сила мезоамериканской цивилизации. Всё это сохраняется в памяти, всё это становится уроком.

В целом жизнь индейских народов, начиная с того момента, как каждый из них попал под колониальный гнет, протекает в повседневности, где одновременно присутствуют как собственная культура, так и навязанная, охватывая различные сферы и в разной степени, в зависимости от конкретной ситуации и исторического периода. Даже в тех случаях, когда собственная культура была вытеснена до такой степени, что сохранилась лишь в минимальных пространствах домашней и общинной жизни, группа как социальная единица сохраняется с особой идентичностью благодаря этому минимальному ядру родной культуры. Потому что как бы ни было ограничено пространство – это всё равно структурированное пространство, основанное на культурной матрице, которая придает смысл и согласованность действиям самой группы и позволяет ей противостоять господству через процессы сопротивления, присвоения и инновации. Повседневное присутствие навязанной культуры, напротив, не воспринимается как нечто целостное и связное, даже если с точки зрения доминирующего общества это и так. В общинной жизни она ощущается как множество разрозненных действий и форм давления, требующих конкретных ответов в каждой отдельной ситуации. Единственное качество, объединяющее их с обывательской точки зрения индейских народов, – они все приходят извне, из угрожающего неиндейского мира, а значит, по определению опасны и заслуживают самого глубокого недоверия. Такой специфический подход к восприятию навязанной культуры помогает понять, почему одни культурные элементы относительно легко приживаются в общинах, тогда как другие вызывают сопротивление и могут присутствовать или допускаться только в тех случаях, когда соотношение сил не позволяет их устранить.

Новые фронты борьбы

Как мы уже видели, выживание индейских народов, составляющих основу глубинной Мексики, стало возможным благодаря их способности сохранять собственную культуру, что неизбежно предполагает существование исторического проекта, обновляющего мезоамериканскую цивилизацию. Именно в этих культурах, вынужденных акцентировать свои механизмы сопротивления, скрыта глубинная жизненная сила Мексики, и именно там хранятся принципы альтернативного цивилизационного проекта.

Динамическое взаимодействие между силами угнетения и силами освобождения постоянно порождает новые формы борьбы и новые пространства для ее развертывания. Это привело к появлению в последние десятилетия стратегий выдвижения индейских требований, которых раньше не существовало или которые не проявлялись столь отчетливо. Одним из наиболее заметных явлений стало возникновение форм политической организации, порождающих новый тип лидеров, использующих дискурс и арсенал тактик, которые не были характерны для повседневной борьбы, ведущейся внутри общин.

Многие из индейских политических организаций, возникших с начала 1970-х годов, были поддержаны государством в попытке создать определенного собеседника, институционализированного с индейским миром. Отсутствие индейских народов как политических единиц в структуре мексиканского государства, их систематическое отрицание и невидимость реального индейца через оптику официальной идеологии препятствовали признанию индейского представительства. В то же время обострение конфликтов с общинами (прежде всего земельных) и необходимость укрепить легитимность правительства, серьезно поставленную под сомнение после событий 1968 года, сделали целесообразной попытку создать индейскую организацию, согласную вести диалог в терминах, удобных государству. Так, в результате Первого национального конгресса индейских народов, состоявшегося в Пацкуаро в 1975 году, был создан Национальный совет индейских народов, объединяющий несколько десятков высших советов, которые должны были представлять различные этнические группы.

Создание Национального совета индейских народов (CNPI) стало результатом решения правительства. Такое происхождение сразу же вызвало недоверие у части оппозиционно настроенной общественности и привело к тому, что должного внимания реакции различных индейских народов на предложение об организации и национальном представительстве уделено не было. На практике многие высшие советы остались лишь вывеской, не имея никакого реального присутствия в общинах, которые они якобы представляли. Однако в других случаях, когда лидеры имели или завоевали авторитет, эти советы стали еще одним каналом выражения недовольства и формулирования требований. На национальном уровне конгрессы CNPI позволили привлечь внимание к наиболее очевидным проблемам индейских народов и хотя бы время от времени пробуждали общественное мнение, дремлющее и близорукое по отношению к этой части национальной реальности. Косвенно CNPI также способствовал возникновению параллельных организаций, независимых от государства, в некоторых случаях связанных с оппозиционными партиями, а в других – по-настоящему автономных.

Наряду с усилиями правительства создать структуру, говорящую от лица индейцев, начали давать результаты и другие процессы, зревшие годами и формировавшие новых акторов на индейской сцене. Как известно, одной из стратегий индихенизма революционных правительств начиная с 1930-х годов была подготовка молодежи из общин с целью сделать их агентами деиндеизации. Постепенно росло число индейских учителей и просветителей, а также, в меньшей степени, медиков, агрономов и других специалистов, которые, пройдя через травмирующий опыт «промывания мозгов», должны были отказаться от самих себя и презирать культуру своего народа, чтобы затем войти в ряды «агентов перемен», задачей которых было окончательное «освобождение» индейца через его исчезновение как такового. В 1950-х годах казалось, что процесс идет по правильному пути и ускоряется. Но оказывается, история более сложна и видимые тенденции часто меняют свой характер и направление. Карьера индейского учителя представлялась вполне определенной: окончив интернат, он работал бы несколько лет в какой-нибудь общине, а затем должен был бы сделать скачок, к которому его подталкивало собственное образование: перестать быть индейским учителем, уехать в город и сделать карьеру педагога без стигмы. Некоторое время эта модель работала. Но потом таких учителей стало слишком много, а путь оказался слишком узким. Одни изменили позицию, столкнувшись с разочарованием из-за того, что не смогли так легко покинуть сферу индейского образования, как ожидали, другие – когда навязанные им концепции встретились с индейской