Глубинная Мексика. Отвергнутая цивилизация - Гильермо Бонфиль Баталья

изменению этнической идентичности и не всегда означает разрыв с исторической и культурной преемственностью народов, как наглядно показал опыт «духовного завоевания» Мезоамерики. Новые протестантские общины могли бы стать (вопреки очевидным целям миссионеров и пасторов) иным контекстом для продолжения мезоамериканской цивилизации, если их участники примут новую религию, трансформируют ее и встроят в свою собственную культурную матрицу, как это когда-то произошло с католицизмом. На данный момент, по-видимому, преобладает установка на полное отречение от прошлого. Но невозможно полностью стереть историю или мгновенно заменить собственную культуру. Этот процесс в его нынешней форме слишком нов, чтобы делать окончательные выводы о его последствиях. Однако стоит вспомнить, что в первой половине XVI века существовали группы молодых индейцев, обученных и фанатично настроенных монахами, которые занимались разрушением священных образов, почитаемых их предками, и доносили на «ереси» собственных родителей. Те, кто тогда жил (особенно сами монахи), наверняка верили, что это – начало конца мезоамериканской цивилизации. Однако время быстро опровергло их уверенность.

Следует, таким образом, подчеркнуть в заключение, что недавние преобразования мексиканского общества по-разному затронули индейские народы, и те ответили на них новыми формами действий на разных фронтах. Наряду с традиционным сопротивлением, не отвергая и не отказываясь от него, возникли инициативы по восстановлению и обновлению культуры, в которых участвуют новые индейские акторы, как внутри своих общин, так и в городском и общенациональном пространстве. Многие из этих движений не связаны между собой, а иногда даже находятся в противоречии, явно или скрытно, однако в более широкой перспективе все они являются свидетельством жизнеспособности мезоамериканской цивилизации и ее способности сохранять актуальность в современной Мексике.

Часть третья

Национальный проект и цивилизационный проект

IX

Страна, которая у нас сейчас есть

Крах иллюзии

Всё произошло очень быстро. Лишь нескольких лет оказалось достаточно, чтобы перейти от эйфории нефтяного миража в конце 1970-х к осознанию того, что модель развития, навязанная стране, подошла к своему пределу и больше не работает (что стало очевидным в декабре 1982 года) [155]. Пришлось перестать верить в чудо, в неведомые богатства, появлявшиеся словно из ниоткуда и сулившие окончательное решение всех проблем. В чудо, к тому же незаслуженное, поскольку оно не было результатом последовательных и разумных усилий страны по созданию необходимого богатства и решению накапливавшихся проблем. Внезапно показалось, что все ошибки, бесконечная череда нелепостей, некомпетентности и недальновидности, на самом деле не были такими уж ошибками, ведь в конечном счете всё оправдывалось конечным результатом: страной, единственной задачей которой было научиться управлять изобилием. Вскоре эта ложная иллюзия и победоносность воображаемой Мексики рухнули с грохотом. Оставшаяся страна – уже другая, совсем не та, о которой мечтали в короткие годы последней эйфории.

Сегодня нам нужно признать: Мексика – бедная страна. Ее обширные территории непригодны для «современного» земледелия, а другие участки земли деградировали и дают всё меньший урожай, поскольку эксплуатировались нерационально. Всё зашло настолько далеко, что наша сельскохозяйственная отрасль не производит даже необходимых базовых продуктов, для того чтобы прокормить население хотя бы на минимальном уровне. Наша зависимость от импорта растет из-за голода: страна, в которой был выведен маис, теперь его импортирует.

Сельское хозяйство, ориентированное на экспорт, а также производство сырья для промышленности нестабильны. В первом случае международные цены и ограничения на импорт в Соединенных Штатах, основном покупателе, постоянно ставят под сомнение будущее этого рынка и часто вызывают острые кризисы в производстве отдельных продуктов. Эти кризисы приходится преодолевать за счет скромных финансовых ресурсов страны и почти всегда ценой интересов мексиканских потребителей. Что касается сельхозкультур, предназначенных для промышленной переработки, то в условиях, когда рост промышленности застопорился и множество предприятий закрываются, они тоже не дают обнадеживающих перспектив. Именно это сельское хозяйство, напомним, наряду со скотоводством вытеснило с лучших земель традиционные мезоамериканские культуры, составляющие основу питания подавляющего большинства населения.

Наши сырьевые ресурсы не могут служить надежной опорой для внешней торговли: спрос и цены на них формируются вне нашего контроля и всегда в пользу покупателей, прежде всего на рынке, регулируемом Соединенными Штатами. Экспорт готовой продукции ограничен, поскольку мексиканская промышленность в целом неконкурентоспособна на международном уровне, за исключением отдельных отраслей. Одной из попыток решения стало привлечение макиладор [156]. Страна с пугающей скоростью превращается в макиладору: мы продаем только рабочие руки мексиканцев, чтобы другие богатели, и продаем дешево. Доллары (сколько миллионов в год?), которые пересылают сезонные мигранты, облегчают положение их семей и пополняют валютные резервы. Но сезонная миграция не может быть решением для мексиканской экономики, потому что если мы признаем его таковым, то должны принять и неизбежное политическое последствие: объявить страну несуществующей и индивидуально интегрироваться в экономику и общество США.

Наша промышленность недостаточно интегрирована, чтобы удовлетворять базовые потребности внутреннего рынка. Производится много излишних товаров, в то время как необходимые вещи не выпускаются. Сколько в Мексике тратится средств на производство, продвижение и потребление фастфуда, газированных напитков в бутылках, алкоголя и одноразовой упаковки? Сколько стоит в этой бедной стране создать промышленное рабочее место для производства мусора? Нельзя обойти вниманием роль рекламы, навязывающей модели потребления, которые, говоря кратко, делают потребителя беднее и ухудшают его положение: тратится не только гораздо больше необходимого на «еду», которая раньше добывалась традиционными способами и стоила в разы дешевле (например, промышленные кукурузные снэки против тамалей, тортильи и атоле), но и значительная часть скудного семейного бюджета уходит на эти ненужные траты, вместо того чтобы направить ее на более важные нужды.

С другой стороны, из-за неправильного промышленного развития качество и цена многих отечественных товаров не конкурируют с иностранными продуктами, которые ввозятся контрабандой и свободно продаются повсюду. Это, во-первых, ограничивает рынок для национального производства, во-вторых, увеличивает отток валюты. Это происходит в стране, у которой 3000 километров границы с Соединенными Штатами и которая ежегодно принимает и отправляет миллионы человек в обоих направлениях. В этом процессе «неформальные кружки» приобретают ключевое значение, которое не отражается в статистике: они одновременно выступают путями быстрого обогащения для немногих и альтернативными способами обхода бедности для остальных.

И на фоне общей бедности наблюдается экономическое неравенство, которое должно казаться невыносимо возмутительным. Самое грубое и оскорбительное расточительство и проматывание ресурсов на фоне неспособности удовлетворить элементарные нужды миллионов соотечественников. (Соотечественники ли? Действительно ли у мексиканцев, которые держат «свои» деньги в США, одна и та же Родина?) Кризис сделал богатых еще богаче, а всех остальных – еще беднее. Конец чуда ясно показывает тем, кто в этом сомневался, глубокую тенденцию к неравенству, которая была заложена в национальном проекте.