Мирра Лот-Бородина. Историк, литератор, философ, богослов - Тереза Оболевич

Евхаристия в понимании Николая Кавасилы – это «второе Воплощение», которое есть «обожение ее отдельных участников, в то время как первое Воплощение – наше родовое обожение»[1079]. Не случайно одно из важнейших сочинений Кавасилы, называемого «учителем Евхаристиии», посвящено изъяснению Божественной литургии. Византийский праведник особо подчеркивал реализм Евхаристии, называемой им «трапезой любви». В этой связи Лот-Бородина особо отметила момент эпиклезиса – призывания Святого Духа, благодаря которому совершается преложение (transmutation) жертвенных хлеба и вина. Она считала, что, как правило, данный аспект рассматривается в полемическом ключе, в качестве отличия от латинского «пресуществления», которое, согласно католической догматике, совершается в момент произнесения Христовых слов установления Евхаристии: «Примите и ешьте. Примите и пейте.» Однако уже Николай Кавасила учил о том, что и в латинской, и в греческой традиции совершение Евхаристии было бы невозможно без призывания Святого Духа, что устраняет кажущееся лишь на первый взгляд противоречие между богословскими традициями Запада и Востока[1080].

По мнению Лот-Бородиной, величайший моралист и нравственный авторитет Николай Кавасила призывал к умеренной аскезе и различал «два аспекта раскаяния: незаменимое и здравомыслящее раскаяние за совершенную ошибку и болезненное раскаяние, которое приводит к отчаянию, смертельному греху», поскольку «страх, стыд, раскаяние, умерщвление хороши только тогда, когда они несут нас к Богу»[1081]. Настоящий праведник познается «по плодам» (ср. Мф 7:16). В этой связи примечательны увещевания Лот-Бородиной:

И вот сугубый страх – phobos, а не только благоговение – настолько пересиливает вожделенное стремление к Тайне соединения с Господом, что христиане уже забыли о заветах первоапостольской общины и не смеют подходить к Чаше вечной жизни. Позабыли они и слово любимого ученика о «совершенной любви, изгоняющей страх» (I Посл. Ио. 4; 18) и не помнят больше того, что «мы получили не духа боязни, а духа силы, веры и целомудрия» (II Тимоф. 1, 7). <…> Вслед за высокими авторитетами Отцов вместе с нынешними и мы повторяем: Евхаристия не есть награда, а норма и закон благодати, истинная пища христианских уст[1082].

Для Лот-Бородиной первостепенную важность представляет христианский оптимизм Николая Кавасилы. По ее словам, учение византийского гуманиста проникнуто «атмосферой доверия», в которой нет места «ни нервозности, ни сомнению, ни тревоге»[1083], характерной для бл. Августина, а в Новое время – Паскаля или Кьеркегора.

Монография Лот-Бородиной о Николае Кавасиле насчитывает множество рецензий, написанных по-французски, по-испански, по-немецки и по-гречески[1084]. К примеру, испанский иезуит Мануэль Кандаль обратил внимание на широту и глубину ее анализа, однако указал, что с богословской (очевидно, с католической) точки зрения в книге содержится несколько доктринальных ошибок[1085]. Обозреватель «Исследований религиозных наук» Бернар Лейб[1086] не скрывал своего восхищения ее работой о Николае Кавасиле, представляющей собой обобщенное изложение творчества византийского богослова[1087]. В свою очередь, прот. Г. Флоровский отмечал, что «мадам Лот» исследовала в своей работе не столько сами обряды, сколько их богословское значение и последствия[1088]. Для него наиболее удачным фрагментом книги была последняя часть, посвященная Божественной любви в понимании Кавасилы. По его словам, «это не только поучительная, но и весьма назидательная книга, наставляющая на высоком уровне, призывая читателя как к интеллектуальной дисциплине, так и духовной приверженности»[1089]. Наконец, Этьен Жильсон написал дочери Лот-Бородиной, Марианне Ман-Лот, что книга о Николае Кавасиле достойна прочтения, а ее автор «была необыкновенной, незабываемой личностью, с полностью открытым сердцем и защищенной секретной, но безупречной броней, с активной и глубокой духовностью»[1090]. Сочинения Лот-Бородиной о Николае Кавасиле оказали влияние также на греческого исследователя Димитриоса Кутрубиса[1091].

Глава IV

М. Лот-Бородина и русская религиозная философия

Как уже отмечалось, Лот-Бородина не только находилась в гуще событий эмигрантской жизни, но и поддерживала личные контакты с русскими мыслителями. Историю этих отношений и взаимовлияний можно проследить преимущественно на основании сохранившейся переписки. Она позволяет не только лучше узнать личность и творчество самой Лот-Бородиной, но и увидеть в новом свете известных философов, особенно в период их эмиграции. С полной уверенностью можно сказать, что их общение – обмен идеями и книгами, дискуссии, размышления – значительно обогащают наше представление о русской философской, религиозной и литературной культуре XX в., делая облик русской зарубежной мысли более содержательным, доказательным и оригинальным.

Лев Карсавин

Лот-Бородина познакомилась с Карсавиным еще до его изгнания из Советской России. Их общение касалось в первую очередь средневековой истории (оба были учениками выдающегося петербургского медиевиста Ивана Гревса[1092]), а не философии в строгом смысле этого слова. Тем не менее стоит представить, каким образом складывалось отношение Лот-Бородиной к творчеству одного из наиболее ярких русских мыслителей, сочетавших, подобно ей самой, медиевистику и патристику.

Лот-Бородина уже в первые годы своего пребывания во Франции интересовалась творчеством Карсавина и собиралась подготовить большую и восторженную рецензию о его книге «Очерки религиозной жизни в Италии XII–XIII веков», хотя профессор Лот был настроен скептически: «Мирра должна написать рецензию на книгу Карсавина; я убежден, что она ничего не напишет»[1093]. Собираясь с мужем на 12 дней в Италию на Пасху в 1912 г., она просила О. Добиаш-Рождественскую: «На вс[який] сл[учай], черкните, пожалуйста, адрес Карсавина, он, кажется, во Флоренции»[1094], где и состоялась их встреча. Лот-Бородина не скрывала своего восхищения Карсавиным: «Какой же прелестный <…> и светлый человек!»[1095] Позже она писала: «Очень бы хотела иметь диссерт[ацию] Карсавина для compte-rendu в Revue de S[ynthèse] H[istorique], если Вы думаете, ч[то] я могу это сделать, faute de meilleur juge [за неимением лучшего судьи. – Т. О.]», выражая надежду, что редактор был бы заинтересован получить отзыв о «столь значительной] работе р[усского] историка»[1096]. Однако спустя полгода, в мае 1913 г. Лот-Бородина сообщала, что «Карсавина еще не начинала»[1097], и интересовалась датой защиты его магистерской диссертации.

Между тем, после возвращения Карсавина из поездки по Италии и особенно после защиты, состоявшейся 12 мая 1913 г., в его отношениях с Иваном Гревсом произошел серьезный кризис[1098], который еще более усугубился к моменту написания его докторской работы «Основы средневековой религиозности в XII–XIII вв., преимущественно в Италии». В частности, Гревс упрекал Карсавина в «большой претензии к самому себе» и «высокомерии к близорукости критики», а также недоброжелательности к замечаниям О. Добиаш-Рождественской[1099], которая позже написала на его докторское исследование