Мирра Лот-Бородина. Историк, литератор, философ, богослов - Тереза Оболевич

вершине ее (что соблазн лишь для непосвященных), а совсем другое: для меня, каюсь, не ясно самое представление о полном преображении земной плоти. Ведь «малое воскресенье» есть образ грядущего великого, когда тело душевное станет по апостолу телом духовным. Все о.о. [отцы. – Т. О.] твердят, начиная со св. Иринея Лионского, о совершенной спиритуализации материи, как конечной цели творения. Но что сие значит? Если должна исчезнуть, быть стертой грань entre l’intelligible et le sensible, qui en est le signe symbole ici-bas [между умопостижимым и чувственным, что является ниже представленным символом. – Т. О.], тогда преобразуемое естество (всего космоса?) становится не только духоносным, но сливается воедино с телом духовным, т. е. вещественный мир – отображение умного – ничем больше не должен отличаться от последнего. Тут тоже какая-то антиномия, катафатически[1005] не разрешимая, на мой взгляд, хотя именно здесь, как Вы правильно усматриваете, – водораздел платонизма и христианства. <…> Что касается отрицания «vision imaginative», то я знаю, насколько глубоки его корни в аскетике Востока, а также что оно не препятствует тем телесным явлениям Божией Матери и святых, но эти явления не суть мистического видения. <…> [П]равославная Церковь столько думала об Иисусовой молитве, кроме, конечно, древних источников – отвергая проницательно как «прелесть» всякое созерцание горнего мира. В результате вся наша мистика сконцентрирована ныне исключительно на литургическом тайноводстве. Между тем католический Запад, хотя во многом порвал с истинной радостью, многое сохранил[1006] в дивной сокровищнице видения, ибо нельзя уже хотя бы по поводу Иоанна от Креста (S. Jean de la Croix) настаивать на будто бы «изобразительной» мистике![1007]

Лот-Бородина подробно разъясняла, в чем заключается смысл христианского страдания и аскезы согласно учению отцов Церкви, которое продолжало платоновскую традицию философии как «размышления о смерти»[1008]. По ее мнению, страдание не есть цель сама по себе, а всего лишь средство к достижению спасения; умерщвление плоти помогает умерщвлять страсти, восстанавливать храм Святого Духа, каким является тело, приготовляться к созерцанию. В древней Церкви большее значение придавалось страданию духовному, нежели физическому, – подчеркивала русская исследовательница. Она полагала, что восточное христианство более трезво смотрит на человеческую плоть, отрицая всяческие проявления страдальничества и неестественной, нездоровой аскезы. С этим связана и духовная «сухость» (siccitas), «апатия» или «ацедия», характерная для мистики патристического периода, которая есть не что иное, как подражание бесстрастности и неизменности Бога[1009].

Реализм восточнохристианской мистики несовместим с явлением «мистических ран» или стигматов, которые по этой причине в ранней Церкви были неизвестны. При этом Лот-Бородина не сомневалась в ценности обеих традиций – и восточнохристианской, восходящей к греческой патристике и подчеркивающей значение духовного страдания, и западнохристианской, в которой, начиная со святого Франциска Ассизского, существует феномен стигматов. «Разве можно отказать тем, кто хочет еще раз пережить страдание Христа?»[1010][1011] – восклицала она. Предупреждая об опасности чувственных иллюзий, Лот-Бородина подчеркивала, что католическая Церковь никогда не причисляла кого-то к лику святых только по причине обретения стигматов. И хотя стигматы до сих пор неизвестны в Восточной Церкви, цель обеих традиций одна и та же и заключается в том, чтобы Бог был «всем для всех» (ср. 1 Кор 15:28)48.

Лот-Бородина является также автором пионерского исследования о «слезном даре» (бшкрнюу ôœpov) в восточнохристианском духовном наследии – темы, до нее практически не затрагиваемой[1012]. В «обширной и глубокой»[1013] статье, озаглавленной «Тайна “слезного дара” на христианском Востоке»[1014], она обратила внимание на развитие понимания этого дара в греческой патристике с IV по XI в. и его значение для обращения (metanoia) и очищения сердца (ratha^is) – активного и пассивного, ведущего к созерцанию Бога. Здесь наиболее полно представлена «философия» и «богословие сердца» Лот-Бородиной, проследившей различные смысловые оттенки греческого понятия карбш от античных философов до Симеона Нового Богослова. Слезный дар – это дар «святой печали» о грехах, раскаяния и последующей перемены жизни, смирения, трансформации «сердца каменного» в «новое сердце» (ср. Пс 6:6; 2 Кор 3:3). Духовные слезы, – приводила Лот-Бородина слова Евагрия Понтийского, – разрушают земные помыслы, которые мешают чистой молитве, молитве сердца, или созерцанию[1015]. Это «новое крещение» – омовение слезами, очищение от грехов, путь к освещению ума и, наконец, единению с Богом, т. е. обожению. Иными словами, окончательным плодом слезного дара является вечная духовная радость пребывания с Богом. Не случайно Лот-Бородина закончила свое стихотворение «Дар слезный» следующими словами:

За любовь, Одному лишь известную,

О, сердец пламенеющих врач,

Посвяти Ты нас в радость небесную —

Благодати божественный плач[1016].

С темой обожения связан также поднимаемый Лот-Бородиной вопрос о смысле блаженства (ракирютцд) или счастья – «тайны надежды»[1017]. Автор проследила в развитии понимание счастья в мысли греческих философов, начиная с «принца античных мыслителей» Аристотеля, постепенно переходя к христианскому толкованию блаженства. Еще у Боэция, находящегося под сильным влиянием платонизма, блаженство как Summum Bonum имеет чисто антропоцентрический и эвдемонический характер. Впоследствии, – писала Лот-Бородина, – произошла своего рода бифуркация, разветвление интерпретации блаженства на христианском Востоке, сохранившем верность святоотеческой традиции, и Западе, стремившемся к рационализировании богословских понятий. Латинские богословы учили о visio beatifica, «онтологическом» видении человеком Бога после смерти «лицом к лицу»: как акте познания (доминиканская богословская школа, возглавляемая св. Фомой Аквинатом) или акте любви (францисканская школа во главе со св. Бонавентурой). В свою очередь, греческие богословы не разделяли этих двух актов, поскольку нельзя любить Бога, не зная Его, равно как и знать Его без любви[1018], причем познание возможно только в порядке божественных нетварных энергий, а не Его непостижимой сущности. В этом состоит отличие христианской мистики от всех других форм мистического опыта, особенно так называемой философской amor Dei intellectualis, «интеллектуальной любви к Богу», по выражению Спинозы. По мнению Лот-Бородиной, любовь к Богу неразрывно связана с делами милосердия по отношению к ближним. Любить Бога и знать Его на христианском Востоке (в отличие от западной схоластики) есть одно и то же: ум и сердце как «органы» Богопознания совпадают. В отличие от западного католического богословия, на христианском Востоке, – подчеркивала Лот-Бородина, – стирается дихотомия между «естественным» и «сверхъестественным», «разумом» и «любовью», «благодатью» и «свободной волей»[1019]. Отсюда православная концепция обожения предполагает в большей степени синергию, соработничество Бога и человека, Творца и твари. Здесь способ познания Бога одновременно есть способ бытия, т. е. уподобление Богу, перихорезис, взаимопроникновение, восхождение и сопричастие Святой Троице[1020], но не пантеистическое слияние тварного и нетварного. Апофатическое созерцание Бога