Красная метка - Арсений Либис

Госпожа Манаи открыла глаза и вновь оказалась в покоях Шио. Жрецы, которые уже начали проводить погребальные церемонии, в ужасе закричали и побежали прочь. Оказалось, что госпожа Манаи пребывала в Девяти источниках более трех дней. Господин Урангон, как мог, сдерживал натиск придворных, желающих встретиться с императором. Каждый день он отсылал жрецов под предлогом того, что император впал в глубокую медитацию, из которой его нельзя выводить. Он разгонял слухи, подкупал евнухов, даже запер двери опочивальни на тяжёлый засов. Но на третьи сутки господин Урангон понял, что ждать больше нельзя.

Со слезами на глазах он допустил во дворец главного жреца храма Небесного Порядка и в узком кругу верховных советников объявил, что император Шио, благословенный Сын Неба, отошёл к Девяти источникам. Присутствующие пали ниц, подняли вой и причитания, раздирая на себе одежды. Жрецы уже разложили на алтаре погребальные благовония, готовясь окурить тело и прочесть молитвы о скорейшем перерождении души. И в тот самый миг, когда верховный жрец занёс колотушку, чтобы ударить в погребальный гонг, тело императора на ложе вздрогнуло. Шио открыл глаза, сел и, откашлявшись, выплюнул на шёлк чёрный сгусток засохшей крови. Все замерли. Гонг выпал из рук жреца и с гулким звоном покатился по каменному полу.

Шио подозвал Урангона и спросил хриплым голосом, что происходит. Распорядитель, пав на колени и обливаясь слезами, поведал о путешествии Манаи в царство мёртвых. Император, пораженный этой историей, забыв приличия, поднял госпожу Манаи и крепко прижал к себе и сказал, что не зря нарек ее «Рассеивающей тьму». Она тоже прижалась к любимому, с удивлением чувствуя, что нефритовые четки все еще остались внутри нее.

Урангон распорядился немедленно разослать гонцов с радостной вестью: император Шио восстал из мёртвых, и чуду этому нет равных в истории Срединного государства. Жрецы, опомнившись, тотчас сменили погребальные песнопения на благодарственные молитвы, а советники, толкаясь и споря о старшинстве, кинулись поздравлять повелителя.

Когда император Шио, восставший из мёртвых, обрёл наконец силы сидеть на ложе и говорить внятно, первым делом он призвал господина Урангона и повелел расследовать обстоятельства покушения. Главный евнух тотчас отправил верных людей в покои всех наложниц и даже самой императрицы. Обыск был проведён тайно, дабы не разжигать лишних слухов. И скоро слуги Урангона обнаружили то, что искали, в покоях госпожи Анки.

Урангон, не медля ни мгновения, доложил императору. Шио, чьё лицо ещё хранило бледность только что пережитой смерти, выслушал доклад с каменным спокойствием, но жилы на его шее вздулись, а кулаки сжались так, что ногти впились в ладони. Он велел привести госпожу Анки. Императрица, войдя в покои и увидев живого мужа, которого сама же и сгубила, рухнула на колени и не смогла произнести ни слова. Все улики были неопровержимы.

Однако Шио, вспомнив годы их близости, её мудрые советы и те ночи, когда они делили ложе, не смог поднять руку на ту, что некогда была ему дороже всех. К тому же она искренне раскаивалась в своем недостойном поступке. Шио не стал казнить Анки и даже не стал клеймить её как ведьму, что по законам империи полагалось за колдовство. Вместо этого он приговорил её к пожизненному заключению в самом дальнем павильоне Красного дворца — «Обители Закатного Вздоха», что стояла на отшибе, у северной стены, где даже птицы не вили гнёзд. Статус императрицы за ней сохранялся, но отныне она не смела покидать пределы этого унылого строения, и её лишили почти всех слуг.

Но Небо не терпит полумер. Весть об опале Анки достигла ушей её отца, главы древнего рода Канэсаки. Этот род вёл свою историю от удельных царей, правивших восточными землями ещё до того, как первый император династии Тай объединил Срединные земли. Некогда предки Канэсаки присягнули основателю династии, сохранив за собой обширные владения в восточной провинции Цуруми, и с тех пор считались вторыми после императора по знатности и богатству. В жилах их текла кровь древних правителей, и они никогда не забывали об этом.

Старый господин Канэсаки, отец Анки, человек суровый и гордый, узнав, что его дочь заточена в дальнем павильоне, пришёл в неописуемую ярость. Он собрал совет старейшин своего рода и объявил, что Шио оскорбил честь дома Канэсаки, унизив ту, кого сам же возвёл на престол. Он потребовал, чтобы император публично покаялся и восстановил доброе имя Анки, иначе род Канэсаки вынужден будет вспомнить о своём древнем праве на независимость.

Шио, получив это требование, ответил отказом. Тогда старый Канэсаки поднял мятеж. Войско его, правда, было невелико: верные вассалы и личная дружина рода насчитывала не более трёх тысяч всадников. Этого было недостаточно, чтобы тягаться с имперской армией. Потому господин Канэсаки отправил гонцов на восточные острова, к пиратам, что промышляли грабежами в восточных морях. Эти пираты славились жестокостью и искусством боя двумя мечами сразу. За золото и серебро эти гнусные головорезы готовы были сражаться на любой стороне.

Старый Канэсаки посулил им треть казны провинции Цуруми и право грабить пять городов после победы. Пираты, обрадованные лёгкой добычей, снарядили сотню быстроходных кораблей и высадились в устье великой Уйми. Две армии встретились в долине Трёх рек. Имперское войско под командованием самого Шио насчитывало двадцать тысяч закалённых в битвах воинов, в то время как у мятежников было не более пяти тысяч, половину из которых составляли дикие островитяне, не знавшие ни строя, ни дисциплины. Казалось, исход сражения предрешён.

Шио, памятуя, что старый Канэсаки — отец его жены, а значит, второй отец ему самому, не желал крови. Он выехал перед строем на золотой колеснице, запряжённой двумя белыми конями, и возвысил голос так, что его слышали все от первых рядов до последних обозов. Он не стал угрожать и не обещал наград. Он говорил о Небесном порядке, о том, что мятеж против законного императора есть грех, который не смыть даже кровью. Он напомнил, что род Канэсаки клялся в верности династии Тай, и что клятва эта скреплена жертвоприношениями предкам. Он сказал, что каждый, кто сложит оружие в этот миг, будет прощён, ибо милосердие — высшая добродетель правителя.

Голос Шио разносился над долиной, и случилось чудо: мятежники, вдохновлённые речью повелителя, опустили оружие. Первыми побросали оружие вассалы дома Канэсаки. За ними последовали младшие сыновья клана, не желавшие умирать за амбиции старого господина. Одни лишь островитяне не вняли