Я, Азимов. Мемуары - Айзек Азимов

должен был работать. Вдобавок к исследованиям Лемона я читал лекции по биохимии первому курсу. Довольно неблагодарное занятие. Студенты-медики рвались к стетоскопам и пациентам, но им приходилось выслушивать лекции, как будто они все еще учатся в колледже, – это наверняка раздражало.

Я искал любые способы избежать исследований. Кроме меня, там были лаборанты и аспиранты, и по возможности я спихивал работу на них, только проверяя результат. (Все равно они лучше меня обращались с оборудованием.) Но мне хотелось вовсе избавиться от исследований. В глубине души я уже поставил на этом точку; я принял неправильное решение.

Впрочем, работа была не такой уж плохой. Мне нравилось считаться профессором (меня повысили до доцента кафедры биохимии в 1951 году), я был прирожденным лектором. Преподаватели факультета делили лекции между собой – каждый брал те дисциплины, в которых лучше всего разбирался. Я (с намеком на былое самомнение) заявил, что дождусь, когда выберут все остальные, и возьму, что останется. В итоге мне достались одиннадцать лекций по химии.

Эти лекции весны 1950-го стали моими первыми значительными выступлениями со времен семинара в аспирантуре тремя годами ранее. Как и тогда, слушатели приходили поневоле – студенты обязаны присутствовать на лекциях. Сами понимаете, обязаловка не вызовет восторга у публики.

К тому же к этим лекциям, как и к семинару, приходилось тщательно готовиться. Я их никогда не записывал целиком и тем более не заучивал, но мне все-таки требовалось представлять себе, что я скажу, да и формул на доске, в которых я не имел права путаться, было на порядки больше.

Исследовательская работа сходила на нет, а лекции становились всё лучше. Когда мой период работы в медицинской школе подходил к концу, меня по всеобщему мнению признали лучшим лектором. До меня даже дошли слухи о разговоре двух преподавателей в коридоре. До них издалека донеслись смех и шум аплодисментов, и один спросил:

– Что это?

– Скорее всего, лекция Азимова, – ответил второй.

Полный провал в исследованиях меня нисколько не беспокоил, учитывая, как я блистал на лекциях. Я рассуждал так. Главная функция медицинской школы – учить студентов на врачей, а один из важнейших способов обучения – лекции. Я не просто просвещал аудиторию, но и воодушевлял.

Доказательство – реакция студентов. У нас было заведено аплодировать профессору под завершение последней лекции курса. Аплодисменты, конечно, звучали вяло и дежурно – скорее обычай, чем искреннее желание. Только мне хлопали на лекциях посреди курса, причем от души. И тогда я чувствовал себя неуязвимым.

Как же я заблуждался! Я не учел в своих расчетах один фактор. Лекции шли на пользу только студентам. Зато исследования приносили правительственные гранты, и часть денег под графой «накладные» неизменно шла школе. Приводит это к тому, что администрация всегда предпочитает исследования, а не лекции, – деньги для себя, а не образование для студентов. Значит, я был не таким уж пуленепробиваемым, а после окончания исследований – так и вовсе стал живой мишенью.

Можно сказать, что администрация правильно делала, что ставила свои интересы выше студенческих, ведь если школа будет вынуждена закрыться из-за недостатка финансирования, то пострадают студенты. С другой стороны, должно же быть равновесие. Хорошему учителю нужно прощать недостатки в исследованиях. Но, как я объясню позже, вышло иначе.

55. Научные статьи

Важное, даже самое важное дело исследователя – писать статьи о своей работе и публиковать в каком-нибудь уважаемом научном журнале. Каждая статья считалась «публикацией», и престиж ученого и перспективы повышения зависели от качества и количества этих публикаций.

К сожалению, качество публикации измерить сложно, а вот количество – проще простого. Поэтому возникла тенденция судить по одному только показателю, подталкивая ученых строчить материалы, не слишком заботясь о качестве.

Выходили публикации с минимумом новой информации – лишь бы считаться новыми. Некоторые дробились на части, и каждая из них печаталась отдельно. Под некоторыми подписывались все причастные к работе (даже косвенно), потому что тогда публикация засчитывалась каждому упомянутому автору. Кое-кто из старших научных сотрудников требовал указывать себя соавтором каждой статьи, подготовленной своими подчиненными, даже если не имел к их исследованиям ровным счетом никакого отношения.

Я в такие игры не играл и не планировал. Во-первых, я практически не получал результатов, которые стоило бы публиковать. В-вторых, мне не нравился стиль таких статей и не хотелось под него подстраиваться. А в-третьих, я давно лишился надежды добиться славы в качестве исследователя и не собирался без толку себя мучить.

Совсем без статей я не остался. Одной из них считалась моя докторская, ее конспект издали в The Journal of the American Chemical Society («Журнал Американского общества химиков»). Еще я, как старший научный сотрудник, за годы приставил свое имя где-то к полудюжине статей, написанных разными лаборантами и студентами факультета. (Впрочем, я как минимум проверял эксперимент, читал статью и вносил какие-то правки.)

И на этом все; совершенно ничтожно как по количеству, так и по значимости. Насколько я знаю, ни одна статья под моим именем не заслужила ни малейшего внимания, не цитировалась и ни разу никого не привела к научному прорыву.

Впрочем, мне в голову пришла мысль. The Journal of Chemical Education («Журнал химического образования») был хорошим и полезным изданием со статьями, представлявшими интерес для студентов-химиков из колледжей. Мне казалось увлекательным писать и публиковать такие тексты. Такая работа меня привлекала, а вышедшие статьи считались за публикации. В начале 1950-х я написал их полдесятка, все изданы.

Одна из них даже оказалась важной, потому что я указал на опасность изотопа углерода-14 как источника пагубных мутаций в человеческом теле. Важно это потому, что позже Лайнус Полинг писал очень подробно и убедительно о том же (отталкиваясь, как можно вообразить, от моего строго спекулятивного предположения). При испытании ядерных бомб над землей в атмосферу выделялся углерод-14, отсюда непропорциональный рост врожденных пороков развития и заболеваний раком. Это одна из причин запрета на испытания ядерного оружия в атмосфере, и мне приятно думать, что моя статья внесла в этот желанный исход хотя бы микроскопическую лепту.

Впрочем, прибавка этих коротких работ к поему послужному списку ничем не помогла. В конце концов, исследований они не касались. Зато они, как я объясню в свое время, привели к гораздо более важному результату, чем увеличение списка публикаций.

Но за годы преподавания научные статьи не были моим единственным академическим достижением.

В 1951 году Билл Бойд решил написать учебник по биохимии для студентов-медиков. Затем ему пришло в голову воспользоваться моим творческим опытом, и он предложил