Я, Азимов. Мемуары - Айзек Азимов

Порой люди думают, что, раз у меня есть сын, а я – такой исключительный человек, то и сын должен быть мне под стать. Меня спрашивают, чем он занимается, и ожидают услышать, что он по меньшей мере ядерный физик. Мой неизменный ответ: «Живет в свое удовольствие». Если расспрашивают далее, я честно говорю, что поддерживаю его, а он ведет тихую невинную жизнь.

Если люди реагируют так, будто я должен быть разочароваться, приходится уточнять (иногда скрывая небольшое раздражение), что у сына своя жизнь и он не обязан преумножать мою славу. Со своей славой я справляюсь и сам. И мечтаю только об одном – чтобы сын был счастлив, – и готов ради этого потрудиться. В разговорах по телефону он всегда кажется довольным, и уж пусть лучше он благополучно живет в свое удовольствие, чем будет, возможно, несчастным ядерным физиком.

60. Робин

Должен признать: хотя я не люблю детей, терпеть присутствие девочек мне проще, чем мальчиков. Когда Гертруда родила Дэвида, я автоматически решил, что он будет моим единственным ребенком. Все-таки мы с таким трудом завели его – казалось маловероятным, что мы найдем силы на второго, особенно учитывая, что на момент рождения Дэвида Гертруде исполнилось тридцать четыре.

Поэтому я искренне надеялся на девочку, но и от Дэвида не отмахнулся (мне бы такое и в голову не пришло). Я даже помню, что мы кормили его из бутылочки, и, поскольку Гертруда спит крепко, а я – нет, мне приходилось вскакивать каждую ночь при малейшем вскрике, привычно греть бутылочку и кормить его в предрассветные часы.

В 1954 году Гертруда, к очередному нашему общему изумлению, снова забеременела. 19 февраля 1955 года у нас родилась девочка, которую мы назвали Робин Джоан. «Robyn» мы по моему настоянию записали через «y», чтобы люди не путали ее с мальчиком, а «Джоан» добавили в качестве простой альтернативы на случай, если она вырастет и решит, что ей не нравится быть Робин. К счастью, она не передумала. Она ухватилась за свое имя так же, как я – за Айзека, и назваться как-то по-другому для нее теперь немыслимо.

Робин мало плакала, прилично себя вела, быстро приучилась к туалету и радовала нас во всем, не считая привычки (время от времени) подкрепиться смесью для детского питания, а потом молча срыгнуть ее прямиком мне на рубашку.

Из нее выросла красивая светловолосая и голубоглазая девочка. В семь лет она была вылитой Алисой с рисунков Джона Тенниела[61] к «Алисе в Стране чудес». Причем это было настолько заметно, что, когда она впервые вошла в школьный класс, учитель, только взглянув на нее, тут же спросил, не хочет ли она сыграть Алису в школьном спектакле.

Я восхищался ею, мне постоянно хотелось ее обнимать, целовать, говорить о ее красоте. Гертруда против этого возражала (возможно, вспоминая собственное детство) и говорила, что я порчу ребенка.

– А если она вырастет дурнушкой? – спрашивала она.

– Не вырастет, – твердо заявлял я. – А если и вырастет, в моих глазах она прекрасна – и я хочу, чтобы она всегда это помнила.

И вышло так, что она выросла невероятной красавицей, кого ни спроси. Ее рост – 157 сантиметров (как и рост ее матери), и она до сих пор блондинка, хотя глаза уже потемнели. Важнее красоты то, что она милая, отзывчивая и любящая девушка, а еще отвечает на отцовскую любовь полной взаимностью.

Если говорить о недостатках, она остра на язык (никак не пойму, в кого это она такая), и мне приходится соблюдать осторожность, а то она за словом в карман не полезет. Например, в 1960-х я любил галстуки-бабочки кричащих расцветок, а Робин стала очень консервативна в отношении моего стиля (но не своего) и постоянно из-за них возмущалась. Однажды я взбунтовался, надел галстук в ярко-оранжевую полоску и, старательно делая важный вид, вошел на кухню, где она сидела.

Дочь взглянула на меня и сказала:

– Ну очень эффектно, пап. Теперь еще нос в красный покрась…

Она далеко не сразу привыкла к моему чувству юмора. (В итоге привыкла, и мы с ней невероятно рады тому, как хорошо друг друга понимаем. «Я смеюсь всю свою жизнь», – сказала она однажды подруге.)

Робин так отличается внешностью от обоих родителей (хотя в моей семье встречаются блондины), что меня не раз спрашивали, не перепутали ли ее в роддоме. В ответ на что я всегда хватаю Робин в охапку, выжимаю из нее весь дух и говорю:

– Если и перепутали, то уже поздно. Я ее никому не отдам.

Робин рождена для того, чтобы заводить друзей и ладить с людьми.

Я шутил, что если бы она свернулась в шарик и я закатил бы ее в толпу незнакомцев, то с противоположной стороны она бы уже выкатилась с пятью прилипшими к ней друзьями. Благодаря этому социальному инстинкту живется ей довольно легко. У Робин было двое долговременных отношений с молодыми людьми, которых я саркастично звал «ни-дать-ни-взятьями» (sins-in-law), но на момент написания книги она все еще живет одна.

Я ей четко обозначил, что она может завести детей, если хочет, но пусть не чувствует себя обязанной непременно порадовать меня внуком.

<…> («Фрагмент изъят во избежание нарушения закона РФ „О запрете информации, пропагандирующей отказ от деторождения“, вступившего в силу 4 декабря 2024 года»).

Робин училась в Бостонском колледже по специальности «психология», потом получила магистерскую степень по социальной работе в Бостонском университете.

Ей, кстати, нравится ее фамилия. Ей приятно слышать вопрос, не родственники ли мы, и, оказывается, она с гордостью сообщает, что я ее отец. Меня это радует до глубины души.

Но, когда я сам однажды упомянул о ее теплой привязанности, моя собеседница (пожалуй, чересчур цинично) ответила:

– Слушайте, когда тебя обожает богатенький отец, как же его не любить?

Меня это задело, но у нас с Робин достаточно близкие отношения, чтобы задавать трудные вопросы и рассчитывать на честный ответ. И потому я ее спросил:

– Робин, ты бы любила меня, если бы я был бедным?

Она ответила без раздумий.

– Конечно. Ты же все равно был бы чокнутым, да?

И мне этого хватает. Очевидно, что она ценит смех в жизни и считает его важнее любых моих денег.

61. На лету

К лету 1950-го я уже много раз