Я, Азимов. Мемуары - Айзек Азимов

– Господь сам отдал его в мои руки.

Я вышел к кафедре, оглядел зал, дождался, пока затихнут аплодисменты, затем молча постоял секунд пятнадцать. Я торжественно смотрел на публику и позволил им теряться в догадках, что же происходит.

И точно в момент, когда недоумение достигло пика, я без предупреждения разразился самым зычным тенором, на какой только способен: «Bella figlia dell’amore…» – первые строки знаменитого квартета из «Риголетто», квинтэссенции всех оперных произведений.

Публика едва не упала от смеха со стульев, зато я всецело завладел их вниманием. (Это спикеру тоже надо уметь.)

Еще раз триумфально ускользнуть от челюстей неминуемого провала мне удалось 21 марта 1958 года, когда выступал в Суортмор-колледже неподалеку от Филадельфии. Я приехал накануне вечером, и ректор предупредил, что мой выход назначен на восемь утра следующего дня. Студентов обязали посетить это мероприятие, поэтому многие из них возмущались.

– Возможно, – сказал ректор, – во время вашей речи некоторые студенты будут делать вид, что читают газеты. Это не знак неуважения к вам лично, а только протест против обязаловки.

– Не извольте волноваться, – отмахнулся я. – Когда выступаю я, газеты не читает никто.

Но в тот вечер в Филадельфии прошла сильнейшая буря за сотню лет. (Из-за той непогоды, кстати говоря, и умер Сирил Корнблат.) Снега навалило в полметра высотой – мокрый, липкий, тяжелый, он погубил множество садов и деревьев.

На следующее утро я наблюдал, как студенты в сапогах пробираются к залу собраний через сугробы, и с тревогой думал: если они возражали против мероприятия в обычных условиях, как же они возмутятся теперь! Передо мной будет сидеть ледяная публика – как фигурально, так и буквально.

Что же делать? Я воспользовался датой и начал речь со слов:

– Господа, я прибыл к вам в день весеннего равноденствия, когда ушли уже бури и потрясения зимы наших тревог, а налитые бутоны весны дрожат на грани появления; когда суровые ветра унимаются до прелестной мягкости…

Я продолжал в том же духе, не сбавляя красноречия в своих восхвалениях и состроив гримасу блаженного упоения на лице, и публика начала сперва посмеиваться, а потом хохотать. Почувствовав, что отогрел их, я перешел к речи – и газеты никто не читал.

Однажды лишь по чистой случайности я предотвратил куда более серьезную катастрофу. Я выступал в 1960-х в Огайо всего за 250 долларов, чтобы одна организация, заинтересованная в коммуникациях, поставила мне мемориальную табличку. Я решил устроить, как я это называл, «разговор о Менделе», с которым в разных вариациях уже не раз успешно выступал. Это лекция о Грегоре Менделе, который открыл законы наследственности, но из-за проблем в обмене информацией они оставались неизвестны науке целых тридцать три года.

Здесь я вытерпел очередного затянутого и остроумного представления. Дожидаясь с растущим унынием в большом актовом зале, когда же выступающий угомонится, я понимал, как мне придется постараться, чтобы не подвести ожидания. В это время сосед справа прошептал мне:

– Мы с нетерпением ждем вашей речи, доктор Азимов.

Я был так подавлен, что спросил:

– Откуда знаете, что будет интересно?

– Потому что я уже слышал вас на Гордоновской конференции. Вы рассказывали о Менделе.

Тут я резко выпрямился.

– О Менделе? А кто-нибудь еще из присутствующих был на той конференции?

– Почти все.

У меня было пять минут, чтобы подготовить другую речь. Я справился, но как вспомню, насколько оказался близок к тому, чтобы выступить с докладом перед аудиторией, уже его слышавшей, так меня бросает в холодный пот.

В другой раз представлявший меня человек попросил разрешения прочитать публике отрывок из нашей переписки по поводу условий выступления. Я не помнил, что писал, но знал, что ничего предосудительного там быть не может, и сказал: «Конечно! Давайте!»

И он прочитал письма, и оказалось, в них я непреклонно требовал оплату в три раза больше предложенной, потому что я в три раза лучше кого угодно. А значит, предстояло выходить к публике, явно охладевшей ко мне от новости, что я выжал из их организации кучу денег, и, собственно, доказать, что я на самом деле в три раза лучше кого угодно. Задача непростая, но я справился.

Хуже всего меня представили в Питтсбурге. Это единственный случай, который я вспоминаю с яростью, а не с юмором. Я был на сцене, ждал начала, а организатор стояла за кафедрой и пронзительным монотонным голосом направляла людей на их места.

Наконец пришло мое время, она представила меня. Я вышел к кафедре, раздались аплодисменты – и провалиться мне на этом месте, если она не вышла передо мной и не помахала, чтобы все притихли, а она рассадила опоздавших. Меня так и подмывало спихнуть ее со сцены, но я сдержался.

Пришлось начинать речь с остывшей публикой, причем гнев мешал вспомнить свои фирменные уловки и разогреть аудиторию. Это был не провал, но и далеко не успех. Что за бестолковая женщина!

Невозможно постоянно выступать, не выработав особые внутренние часы. Читая лекции студентам-медикам, я обычно заканчивал последнее предложение под звонок. Конечно, в кабинете у всех на виду висели часы, так что я мог ориентироваться по ним. И все-таки это была полезная практика, настроившая мое ощущение времени.

Как правило, перед выступлением я спрашиваю организатора: «Сколько мне говорить?» Если мне называют конкретное время, то его и получают, плюс сессию вопросов и ответов. Если отвечают: «Сколько вам будет угодно», то получают сорок пять минут.

18 мая 1977 года (эта дата врезалась мне в память по причине, о которой я скажу позже) я выступал перед выпускниками Ардморского колледжа в пригороде Филадельфии. Перед тем как я поднялся на сцену, ко мне наклонился ректор и прошептал:

– Постарайтесь закончить через пятнадцать минут.

– Конечно, – сказал я, вышел на сцену и радостно объявил, что меня просили выступать всего пятнадцать минут, поэтому надолго я никого не задержу. (Публика сразу повеселела. Они пришли туда не меня слушать, а либо получить дипломы, либо посмотреть, как дипломы вручат их детям.)

После речи ко мне подошел выпускник и сказал, что у него в кармане как раз завалялся секундомер. Он включил его, как только я сказал про пятнадцать минут.

– Вы проговорили четырнадцать минут тридцать шесть секунд, – сказал он, – и ни разу не посмотрели на свои часы. Как у вас получилось?

– Практика, мальчик мой, – ответил я.

Позже мой брат Стэн подкинул мне задачу посложнее, причем оставил в полном неведении. В Newsday открывалась новая