Я, Азимов. Мемуары - Айзек Азимов

Затем Galaxy опубликовал в виде сериала мой роман «Звезды как пыль», переименованный редактором в «Тиран» («Tyrann»), что мне не понравилось еще больше. Более того, редактор вынудил меня вставить второй сюжет, который я не одобрял. Перед публикацией я собирался вырезать неудачное добавление, но сюжет понравился Брэду, настоявшему оставить все, как есть. Поэтому мне роман никогда по-настоящему не нравился.

Все это случилось как раз вовремя, потому что в 1950-м Кэмпбелл увлекся псевдонаукой «дианетикой». Я настолько резко не одобрял новое поветрие, что хотел отдалиться от Кэмпбелла. Рассказы я ему посылать не перестал, но не упускал возможности отправить их кому-то другому.

Редактором Galaxy, который менял названия и требовал дурацких сюжетных ответвлений, был Гораций Леонард Голд (больше известен как Г. Л. Голд). Почти такой же колоритный персонаж, как Кэмпбелл. Столь же словоохотливый и категоричный, но куда чаще выходивший из себя, чем неизменно лучезарный Кэмпбелл. Голд выглядел вполне симпатично, хотя и сверкал лысиной, как шар для боулинга.

С 1934-го по 1937 год он писал рассказы под псевдонимом Клайд Крейн Кэмпбелл (прятал еврейскую фамилию). Когда Джон Кэмпбелл занял пост редактора ASF, псевдоним уже не годился, и Голд начал писать под своим именем.

Гораций служил в годы Второй мировой войны, и, хотя я не знаю подробностей, вернулся он оттуда с тяжелыми агорафобией и ксенофобией (смертельной боязнью открытых пространств и незнакомых людей). Когда я с ним познакомился, он буквально не мог выйти из квартиры.

В нашу первую встречу мы общались в его гостиной. Я не знал о его состоянии и был шокирован, когда он резко встал и вышел из комнаты. Я, впав в полнейшее замешательство, уж подумал, что чем-то его обидел. Его жена Эвелин заверила, что я не обидел Горация, но попросила меня уйти.

Я уже стоял на пороге, когда зазвонил телефон и Эвелин, взяв трубку, сказала:

– Это вас.

– Кто знает, что я здесь? – растерянно спросил я.

Мне звонил Гораций. Он не выдержал общества незнакомца, а потому пошел в спальню и связался со мной по второму телефону. Мы с ним еще долго проговорили: он – в спальне, я – в гостиной.

Поскольку личное общение давалось ему тяжело, он постоянно висел на телефоне. Как я вскоре узнал, стоит взять трубку – и от него уже не отделаешься. Разговор с ним превращался в сплошную тренировку по оправданиям: «Прости, Гораций, мне пора. У меня пожар».

Насколько я понял, его единственным способом расслабиться служил еженедельный покер с приятелями. Я в карты (и любые другие азартные игры) не играю, поэтому ни разу не присоединился.

Гораций был чрезвычайно хорошим редактором, как минимум потенциально, но у него существовал роковой изъян. Он часто выходил из себя и с годами как будто становился только раздражительнее. Он менял названия и вносил ненужные правки, а когда авторы возражали, язвил. Еще он злился, когда люди пытались закончить разговор по телефону всего-то через час-другой.

Хуже всего была его вредная привычка писать оскорбительные отказы. Для некоторых авторов, таких как я, любой отказ – нервотрепка, даже если редактор (памятуя о хрупком эго писателя) выражается осторожно и вежливо. А когда получаешь разгромный и деструктивный комментарий, оскорбление врезается глубоко.

Так, я однажды предложил Голду рассказ «Профессия» («Profession») – мой первый текст, напечатанный на электрической пишущей машинке. Он отверг его с язвительными словами о моей лени и «заумной воде», а также намекнул, будто я считаю, что могу всучить любой мусор, раз на нем стоит мое имя. (А потом попросил присылать другие рассказы, которые я теперь напишу лучше). Отказ меня поразил. Может, «Профессия» – не лучший рассказ на свете, но явно не настолько ужасная дрянь, как заявлял Гораций.

Я отнес рассказ к Кэмпбеллу и он сразу же принял его. «Профессия» вышла в июльском ASF 1957 года и была хорошо принята читателями.

Как-то раз после этого я написал комичный стишок под названием «Отказы» («Rejection Slips»), где отвел по одной строфе на каждого из трех самых важных редакторов в мире фантастики. Вторая предназначалась Горацию. Вот она:

Мой Айк, я был готов

(Без всяких лишних слов)

Всегда принимать все, что ты написал.

Но это, Айк, провал,

Ты скатываться стал:

Вода здесь и заумь – я б это порвал.

Возьми назад свой хлам —

Воняет. Чуешь сам?

Читать это больно – попробуй осиль.

Но это все не в счет,

Давай, пиши еще.

Жду новых рассказов – люблю я твой стиль.

Я не единственный терпел такое унижение. Гораций всех авторов третировал одинаково, и многие, отказываясь выносить оскорбления, прекращали присылать ему рассказы. Я и сам принадлежал к числу таких «забастовщиков», хотя думал, что только один такой.

В итоге Гораций довел дело до того, что ему пришлось опубликовать письмо в фанатском журнале, который читали многие писатели, и попросить присылать рассказы, пообещав быть максимально вежливым, если придется отказать.

Но надо отдать ему должное. Я написал рассказ о мальчике-неандертальце, попавшем в наше время, и показал Голду. Его критика (облаченная в самый что ни на есть вежливый тон) показалась мне настолько дельной, что я порвал рассказ и написал совершенно другой (так со мной случалось только раз). Итогом стал «Уродливый мальчуган», который, как я уже говорил, занимает третью строчку в моем личном списке моих любимых рассказов.

Через какое-то время Горация уволили и заменили Фредом Полом, который вел журнал в своем обычном мастерском стиле.

63. Жизнь за городом

Я городской житель до мозга костей, но время от времени приходится выбираться за город. В моем детстве мать ездила в Катскилл на две недели и брала меня и Марсию с собой. Если не ошибаюсь, это было в 1927-м, 1928-м и 1931-м. А значит, в кондитерской оставался один отец, и уж не знаю, как он справлялся.

В 1941 году мне почему-то взбрело в голову самому съездить в то местечко в Катскилле, куда меня возила мама. И я провел там неделю – вернее, шесть дней, потому что уехал на день раньше, когда Германия вторглась в Советский Союз и я было решил, что это начало тотальной победы нацистов.

В любом случае мне там совсем не нравилось, меня уже тянуло на городские улицы.

После свадьбы мы с Гертрудой провели неделю за городом и потом ездили куда-нибудь почти каждое лето – на