Я, Азимов. Мемуары - Айзек Азимов

– Ну, вы сперва несколько раз приседаете, или точите карандаши, или разгадываете кроссворд – ну знаете, чтобы войти в настроение.

– А! – просиял я. – Теперь понял. Да! Чтобы начать писать, мне обязательно надо включить электрическую пишущую машинку и сесть поближе, чтобы пальцы доставали до клавиш.

Почему так? В чем секрет мгновенного начала?

Например, я пишу не только тогда, когда пишу. Если я нахожусь вдали от рабочего стола – ем, засыпаю, умываюсь, – мозг продолжает работать. Время от времени я слышу в мыслях отрывки диалогов или фрагменты описаний. Обычно из того, над чем я работаю или готовлюсь работать. Даже когда я не слышу сами слова, знаю, что подсознательно мозг над ними трудится.

Вот почему я всегда готов. В каком-то смысле все уже написано. Нужно просто сесть и печатать под диктовку мозга со скоростью сто слов в минуту. И прерывать меня тоже можно, это нисколько не мешает. После перерыва я просто возвращаюсь к делу и дальше печатаю под свою мысленную диктовку.

Вывод, конечно, простой: все, что попадает в разум, там и должно оставаться. Я всегда принимал это как должное и не делал заметок. Когда мы с Джанет только поженились, я иногда говорил по ночам:

– Я знаю, что надо сделать в романе.

– Вставай и скорее запиши, – переживала она. Но я отвечал:

– Мне не надо, – переворачивался и спокойно засыпал. А на следующее утро, конечно же, все помнил. Джанет говорила, что сперва ее это раздражало, но потом она привыкла.

На обычного писателя в процессе неизбежно давит неуверенность в себе. Внятное ли предложение он написал? Так ли хорошо все выразил? Не лучше ли переформулировать? Поэтому обычный писатель всегда перепроверяет, всегда вычеркивает и меняет, всегда ищет разные способы самовыражения и, насколько я знаю, никогда не бывает доволен собой до конца. Так плодовитым точно не будешь.

Значит, у плодовитого писателя должна быть уверенность в себе. Он не может рассиживаться и сомневаться в качестве. Нет, он должен обожать свой текст.

Я вот обожаю. Могу взять любую свою книгу, раскрыть на любом месте и тут же погрузиться с головой, и читать, пока что-нибудь меня не отвлечет. Джанет это смешит, но для меня это совершенно естественно. Если бы мне не нравился мой стиль, как бы я вытерпел столько своих книг?

В результате я редко переживаю – если вообще переживаю – о предложениях, которые извлекаю из мозга. Если уж я их написал, то ставлю двадцать к одному, что с ними все в полном порядке.

То есть, конечно, на все сто я не уверен. Роберт Хайнлайн мне рассказывал, что «пишет как надо с первого раза» и отправляет первый же черновик. Говорят, так же делал автор детективов Рекс Стаут. Я не настолько хорош. Я редактирую первый черновик, причем обычно правлю не больше пяти процентов текста, а уже потом отправляю.

Возможно, одна из причин этой уверенности в себе состоит в том, что я вижу рассказ, статью или книгу как закономерность, а не просто набор слов. Я точно знаю, как вставить нужный элемент в общую конструкцию, поэтому мне не приходится начинать работу с плана. У меня даже самый закрученный сюжет и самая сложная экспозиция получаются как следует, в них все стоит на своем месте.

Полагаю, гроссмейстер видит в шахматах закономерность, а не набор ходов. Хороший бейсбольный тренер, наверное, видит в матче закономерность, а не набор действий. Ну а я вижу закономерности в своей сфере, хотя и сам не знаю, как. Просто есть чуйка, и была с самого детства.

Конечно, не стоит перебарщивать с литературностью. Если хотите написать поэму в прозе, это займет время – даже у таких известных поэтов-прозаиков, как Рэй Брэдбери или Теодор Старджон.

Поэтому я намеренно выработал очень простой стиль, даже разговорный, в котором можно быстро писать и сложно ошибиться. Конечно, отдельные критики, у кого в головах больше черепа, чем мозгов, трактуют это как «отсутствие стиля». Но, если кто-то думает, что писать абсолютно ясно и без наворотов – легко, я рекомендую попробовать.

Конечно, у плодовитого автора есть свои минусы. Это усложняет социальную и семейную жизнь, потому что писатель должен быть погружен в себя. Обязан. Он практически всегда либо пишет, либо думает о писательстве, больше ни на что времени не остается.

Это тяжело для жены писателя. Джанет – воплощение терпимости – очень любит меня со всеми странностями и заскоками, но даже у нее нет-нет да и вырвется, что мы мало друг с другом общаемся.

Моя дочь Робин, как я уже говорил, очень ко мне привязана, и недавно я ее спросил:

– Робин, каким я был отцом?

Я хотел услышать, что запомнился любящим, великодушным, добрым и надежным отцом (мне нравится думать, что так и было, да и есть до сих пор), но она подумала и наконец ответила:

– Ну, ты был вечно занят.

Могу себе представить, как утомляет семью муж и отец, который не хочет путешествовать, не хочет ездить за город, на вечеринки или в театр, – лишь бы сидеть дома и писать. Надо думать, отчасти мой первый брак развалился из-за этого.

Однажды Гертруда в сердцах бросила, когда я подходил к своей сотой по счету книге:

– Да какой от этого толк? Когда будешь умирать, поймешь, сколько всего ты упустил в жизни, сколько всего хорошего мог позволить на свои деньги и на что не обратил внимания, пока безумно строчил все больше и больше книг. Что тебе толку от этой сотни книг?

А я ответил:

– Когда я буду умирать, наклонись поближе, чтобы услышать мои предсмертные слова. Я скажу: «Как жаль! Всего сотня!»

То, что я дошел до 451 книги, мало что меняет. Если бы я умирал прямо сейчас, я бы прошептал: «Как жаль! Всего четыреста пятьдесят одна». (Это будут мои предпоследние слова. А последние: «Я люблю тебя, Джанет») [Так и было. – Джанет.]

Кстати, однажды я был на интервью у Барбары Уолтерс, и за кадром ее как будто очень интересовала моя плодовитость – она спрашивала, не хочу ли я иногда заняться чем-то другим, кроме писательства.

– Нет, – сказал я.

– А если бы врач сказал, что вам осталось жить полгода? Что бы вы делали? – спросила она.

– Стал бы печатать быстрее, – сказал я.

67. Проблемы писателя

У всех писателей есть проблемы. В моем случае самая забавная – отбиваться от тех, кто не верит или не может поверить в мою плодовитость. В конце