Я, Азимов. Мемуары - Айзек Азимов

– Вы замечательно выступаете, доктор Азимов, но почему вы не читаете лекции регулярно, если официально являетесь преподавателем Бостонского университета?

А я ответил:

– Сорок лет назад меня приняли в преподавательский состав, и я читал лекции на протяжении девяти лет, около сотни, и это были лучшие лекции на памяти студентов, но… – короткая пауза секунды в две, чтобы они слушали внимательно, – …меня уволили.

Публика разом охнула, а я наслаждался моментом. Во время войны с Кифером я сказал заместителю декана Ламару Соттеру (он был на моей стороне), что если школа меня уволит, то впоследствии людям будет трудно в это поверить. Подозреваю, это смахивало на фанфаронство, но я-то знал, что это правда – и был рад получить тому подтверждение, пусть и так поздно.

66. Плодовитость

Должен признать, 1 июля 1958 года я немного нервничал. Вот он я: тридцать восемь лет (самый что ни на есть средний возраст), несчастная жена, двое детей семи и трех лет, никакой работы.

Хотя дела обстояли не так уж плохо. В 1956-м мы купили дом и почти сразу расплатились с ипотекой, так что он принадлежал нам целиком. В банке скопилась приличная сумма, и теперь, после шестнадцати лет совместной жизни, я смог исполнить свое обещание и купить бриллианты (признаюсь, не такие уж и большие) для своей первой жены Гертруды – вот только она их не хотела. И, конечно, со мной оставалось творчество, которое теперь само по себе приносило больше 15 тысяч долларов в год.

Проблема носила скорее психологический характер. С 1942-го по 1945-й и затем с 1949-го по 1958-й у меня была работа со стабильной зарплатой. Не самой высокой, но все же была опора, существовала иллюзия надежности. Теперь же встал вопрос: могу ли я писать на полную ставку без оклада в качестве запасного варианта? Могу ли я писать на полную ставку, чтобы разум не утомился и не иссяк? Не одолеет ли меня тут же писательская неуверенность в себе?

Гертруда считала, что ничего не выйдет. Она слегла на три дня, оставив детей на мне. Это меня нисколько не успокоило и не избавило от сомнений.

Вообще-то я настолько нервничал, что даже вяло попытался найти другую академическую должность. Отправился в Университет Брендайса, неподалеку от дома, и разузнал о возможности устроиться на кафедру биологии. Но я не заинтересовал заведующего, так что пришлось ретироваться. И это последний раз в моей жизни, когда я искал работу.

Оставалось только одно: неистово окунуться в писательство, чтобы выжать из воображения как можно больше, пока оно еще мне служит.

Как оказалось, волноваться не стоило. С тех пор как я пишу на полную ставку, я в среднем выдаю тринадцать книг в год (сам себе клуб «книги месяца»). Оказывается, я самый плодовитый американский автор в истории. Более того, тогда как действительно плодовитые писатели работают практически исключительно в одном жанре (детективы, вестерны или любовные романы), я охватил почти весь спектр десятичной классификации Дьюи (со слов одного восторженного библиотекаря). Никто в истории не писал столько книг по стольким темам, сколько я. Вы меня поймите, я человек скромный, мне даже стыдно говорить о таком, но… я не могу соврать[63].

И теперь вопрос: как стать плодовитым автором?

Я много размышлял на эту тему, и мне кажется, главное требование – страсть к процессу писательства. Я не о том, что человеку должно нравиться представлять себе книгу или придумывать сюжеты. Я не о том, что ему должно нравиться держать готовую книгу в руках и торжественно размахивать ей перед людьми. Я о страсти к тому, что происходит между задумкой книги и ее завершением.

Нужно любить сам процесс, царапанье ручки по пустому листу бумаги, стук клавиш пишущей машинки, появление слов на экране текстового процессора. Неважно, что именно использовать, главное – любить процесс.

И обратите внимание: эта страсть необязательна для того, чтобы стать писателем; и даже для того, чтобы стать великим писателем. Хватает великих писателей, презиравших процесс и выпускавших книгу раз в десять лет. Книга может быть чудом техники и обессмертить автора, но он не станет плодовитым – а я сейчас говорю только о плодовитых писателях.

У меня эта страсть есть. Больше всего мне нравится писать. Один остряк, зная о моем пристрастии к галантности перед молодыми девушками, даже как-то раз спросил во время сессии вопросов и ответов:

– Если бы вы выбирали между писательством и женщинами, доктор Азимов, что бы вы выбрали?

Я ответил сходу:

– Что ж, я могу печатать двенадцать часов подряд и не уставать.

Иногда мне говорят:

– Какая же у вас дисциплина, если вы каждый день работаете за пишущей машинкой!

– Никакой дисциплины, – отвечаю я. – Иначе я бы время от времени заставлял себя оторваться, но я такой лодырь, что ничего не могу с собой поделать.

И правда. Ведь каким-нибудь Бингу Кросби или Бобу Хоупу[64] не нужна дисциплина, чтобы целый день играть в гольф. Не нужна дисциплина простому обывателю, чтобы похрапывать в кресле перед телевизором. А мне не нужна дисциплина, чтобы писать.

И я непоколебим. Меня никак не трогает, что за окном прекрасная погода. У меня нет желания греться в целебных солнечных лучах. На самом деле прекрасная погода преисполняет меня безумным ужасом (обычно обоснованным), что сейчас подойдет Робин, хлопая от возбуждения в ладоши, и скажет: «Пошли гулять. Хочу в зоопарк».

Я-то, конечно, пойду, потому что люблю ее, но прямо вам говорю: душой я останусь дома, за печатной машинкой.

Поэтому вы меня поймете, когда я признаюсь, что мой любимый день (при условии, что нет нерушимого обязательства куда-то идти) – холодный, мрачный, ветреный, слякотный, когда можно в тишине и покое сидеть за пишущей машинкой или текстовым процессором.

Еще одержимый писатель должен быть всегда готов писать. Однажды Спрэг де Камп заявил, что любой, кто хочет писать, должен выделить себе четыре часа непрерывного одиночества, потому что начинать сложно, а если прерваться, начинать придется заново.

Может, и так, но если человек не может писать, не выделив четыре непрерывных часа, то он, скорее всего, не станет плодовитым. Важно уметь начать в любое время. Если мне нечем заняться пятнадцать минут, этого вполне хватит на страницу. И мне, чтобы писать, не приходится раскачиваться и долго приводить мысли в порядок.

Однажды меня спросили, что я делаю, чтобы начать писать.

– В каком смысле? – растерянно