Я, Азимов. Мемуары - Айзек Азимов

– Выступи на шестьдесят минут, – сказал Стэн.

И я выступил – ровно на шестьдесят минут.

Стэн ликовал.

– Я всем сказал, – объяснил он, – что если попросить тебя проговорить шестьдесят минут, то ты не проговоришь ни пятьдесят девять, ни шестьдесят одну.

Я ужаснулся.

– Почему ты меня не предупредил?

– Я в тебя верил, – ответил Стэн.

Меня это весьма раздосадовало. Я хорош, но не настолько.

Кстати сказать, за несколько месяцев до этого, когда я договаривался с Newsday, мне предложили 4 тысячи долларов за речь. По какой-то причине – может, потому что согласился ради Стэна, – я это не записал, и ко времени выступления обещанная плата уже вылетела у меня из головы.

Через несколько недель мне позвонили из Newsday и спросили номер страхового полиса.

– Зачем? – с подозрением поинтересовался я.

– Чтобы прислать вам чек.

– За что? – спросил я, и им пришлось все объяснять.

– Ох, – сказал я, не удержавшись. – А я-то думал, что выступаю бесплатно.

Тем же вечером я позвонил Стэну.

– Стэн, – сказал я, – твоя газета хочет заплатить мне за выступление, а я об этом совсем забыл. Если у тебя уточнят, платить мне или нет, – а то я ляпнул, что решил, будто выступаю бесплатно, – пожалуйста, скажи, чтобы заплатили.

Настала короткая пауза, а потом Стэн раздраженно спросил:

– И почему ты позвонил только в пятницу вечером?

Я удивился.

– А какая разница, когда?

– Потому что мне теперь придется ждать до понедельника, – сказал Стэн, – чтобы рассказать всем новую историю о своем бестолковом брате Айзеке.

Но я отвлекся…

Насколько помню, я только дважды проговорил значительно дольше часа. Один раз по своей вине, второй – по вине публики.

По своей вине – 30 мая 1967 года, когда выступал в центре Бостона. Гертруда лежала дома с ревматоидным артритом, у Робин была в гипсе левая нога из-за микротрещины в щиколотке, Дэвид как раз слег с жаром, а мне пришлось выступать в седьмой раз за месяц. Я пребывал в таких расстроенных чувствах, что поехал в центр на такси, не доверив себе садиться за руль. А на месте не отказался от выпивки перед началом, как поступаю всегда. Я думал, это успокоит нервы, но нет. С тем же успехом мог бы выпить имбирного эля.

Затем я приступил к речи – и вот она стала моим утешением. Все заботы улетучились, но я знал, что они вернутся, как только я закончу. И поэтому заканчивать не спешил. Речь продлилась полтора часа, прежде чем я заставил себя замолчать (и, естественно, нервозность тут же вернулась).

Чтобы объяснить второй случай, мне надо добавить, что я люблю выступать в освещенной аудитории. Я хочу видеть публику. Мне неуютно говорить в темноту. Конечно, видеть публику – не значит на нее смотреть. Это отвлекает, особенно когда в первом ряду садится девушка в мини-юбке и закидывает ногу на ногу. (Это отвлекает настолько, что я не смею на нее смотреть – и гадаю, вдруг некоторые так делают умышленно, чтобы сбить лектора с толку.)

Вместо зрительного контакта я слушаю публику. Я слышу покашливание, шорохи, вздохи. Это говорит мне о состоянии слушателей. Сообщает, когда лучше пошутить, когда лучше говорить серьезно, когда лучше сменить тему и так далее.

Не могу объяснить в точности, какие звуки чего требуют. Сознательно я этого не знаю – знает что-то внутри меня. Я могу только сказать, что мне слушать особенно приятно. Звук тишины.

Когда прекращаются шорохи и мой голос становится единственным звуком в помещении, тогда я знаю, что увлек их и должен продолжать в том же духе. Но надо сказать, что добиваюсь такого идеального состояния крайне редко.

Однажды я выступал перед работниками IBM в Кинг-оф-Праша, штат Пенсильвания, и слышал в ответ тишину. Я в восторге продолжал, поджидая возобновления шума, который может подсказать, что пора закругляться. (Возможно, то, что я называю «внутренними часами», хотя бы частично является подсознательной реакцией на звуки.) Но тишина все длилась, и тут я уже не выдержал и посмотрел на свои часы – прошло полтора часа. Я резко прервался и весьма беспомощно сказал:

– Я говорю уже полтора часа.

– Продолжайте! – раздался крик из зала, и я продолжал, но только пять минут.

Каждый выступающий мечтает, конечно же, о громких и продолжительных овациях, и я слышу их почти каждый раз. Еще лучше, когда аплодируют стоя. Сами по себе аплодисменты бывают дежурными, но, чтобы встать, уже требуются усилия, и это нечто большее, чем просто рукоплескания. Обожаю, когда аплодируют стоя.

Однажды я обнаружил кое-что даже получше этого. Я выступал с речью в Университете Карнеги в Питтсбурге, она прошла замечательно. Судя по реакции публики, я не сомневался, что в финале мне будут аплодировать стоя. Но, закончив, дождался просто продолжительных оваций. Никто не встал.

Я попытался скрыть разочарование, улыбнулся, поклонился, помахал и ушел дуться за кулисы. Вот только аплодисменты не смолкали, и наконец подошел тот, кто меня представлял, и попросил:

– Они не перестают. Выйдите к ним.

Я вышел на второй поклон – с улыбкой до ушей. Такое со мной было только раз, но я ценю это воспоминание.

62. Гораций Леонард Голд

В 1940-х практически все мои рассказы печатались в ASF. Из-за этого я слегка нервничал. Писателю рискованно сотрудничать с одним журналом и одним редактором. А если Кэмпбелл решит уйти или умрет; а если журнал закроется? Моя писательская карьера может внезапно оборваться. Кто знает, сумею ли я договориться с другим редактором или найти другой журнал?

Во многом эти страхи унялись, когда я продал «Камешек в небе» в Doubleday. Теперь я вышел на другой, очень престижный рынок. Еще более важным событием стало появление двух новых журналов.

Magazine of Fantasy and Science Fiction (F&SF) я не воспринимал как настоящий рынок. Там публиковали фэнтези и мейнстрим – направления, в которых я не особо силен. Зато второй журнал Galaxy работал строго с научной фантастикой и первым же номером показал, что серьезно претендует на звание лучшего научно-фантастического издания. Абсолютная власть Кэмпбелла дрогнула и утратила былые позиции.

В Galaxy у меня попросили рассказ, и я написал «Дарвинистскую бильярдную» («Darwinian Poolroom»). Он вышел в октябре 1950-го, в первом же номере. Очень слабая вещь, но журнал просил еще. Во втором номере появился рассказ посильнее, его я назвал «Зеленые пятна» («Green Patches»), но редактор сменил заглавие на «Обреченный миссионер» («Misbegotten