Я, Азимов. Мемуары - Айзек Азимов

успешно выступал с речами, но всегда – для профессиональной и хорошо подготовленной аудитории. Но тут меня попросили на фантастической конвенции рассказать о роботах. Я согласился, но не хотел тратить времени на подготовку. Казалось, тема мне настолько знакома, что я обойдусь чистой импровизацией.

Гертруда, зная, что я не готовил речь, села на последнем ряду, опасаясь, что я все испорчу. Хотела иметь возможность тайком улизнуть.

Я начал говорить и обнаружил, что даже без подготовки одно предложение естественным образом перетекает в другое. К моему небольшому удивлению и превеликому удовольствию, я увидел, что публика неизменно смеется над каждой шуткой. Еще больше меня обрадовало, что Гертруда внезапно обрела уверенность и пересела в первый ряд.

Эта речь – еще один важный поворотный момент: я обнаружил, что выступаю легко и, как вскоре выяснилось, на любую тему, причем с ходу и без подготовки. С тех пор, не считая лекций в школе, я ни разу не готовил речь. Ни разу!

Однажды я записал речь, которую потом собирались опубликовать, но и тогда выступал, не подсматривая в текст. Как правило, если мою речь нужно впоследствии издать, ее приходится записывать на пленку, а потом расшифровывать.

Не заставил себя ждать еще один поворотный момент, когда я по просьбе коллеги-преподавателя выступил с речью перед группой родителей и учителей в южном пригороде Бостона. К моему удивлению, мне заплатили 10 долларов. Я пытался отказаться, решив, что нехорошо брать деньги только за разговоры, но слушатели настаивали.

Со временем я свыкся с гонорарами за речи, и впредь моя ставка неуклонно росла. Однажды я выступил в Массачусетском технологическом институте за сотню, а за ужином узнал, что Вернеру фон Брауну, выступавшему несколькими неделями ранее, заплатили 1400 долларов.

Я нахмурился:

– Он выступил в четырнадцать раз лучше меня?

– О нет, – простодушно заверили они. – Вы гораздо лучше.

Сами понимаете, больше я за сто долларов не выступал. В итоге я получал за часовую речь 20 тысяч долларов. Это может казаться заоблачной суммой (лично мне – кажется), но деньги отдают с улыбками и благодарностями, а это отлично успокаивает мою чуткую совесть.

За что мне столько платят? Одна из причин заключается как раз в том, что я подбираю слова на лету.

Речь, которую аккуратно написали на литературном английском, а потом зачитали, звучит уже не на разговорном (хотите – верьте, хотите – нет, но разговорный английский и письменный – это два разных языка), а потому кажется неестественной. Кроме того, зачитывая текст, не обойтись без перелистывания страниц и периодических запинок, что только усиливает искусственность. Если рассказывать наизусть, она немного снизится, но добиться этого тяжело, а в результате все равно звучит неестественный письменный английский.

Если же импровизировать, то в ход идет повседневный язык, а настроение и эмоции легко меняются в зависимости от реакции публики.

Продолжительный успех в чем-либо приводит к высокомерию, если за этим не следить, и время от времени я задираю нос из-за своих способностей к публичным выступлениям. Например, я часто оказываюсь на сцене с двумя-тремя другими ораторами и всегда предпочитаю выступать последним. Если меня спрашивают, почему, я отвечаю честно (но с оттенком самомнения): «Потому что лучше меня выступить уже будет невозможно».

Обычно я доказываю свою правоту, но порой человек, предваряющий мое выступление, бывает так хорош, что приходится напрячь все усилия, а в совсем редких случаях я нервно сомневаюсь, получилось ли у меня его превзойти.

Например, однажды человек, выступавший до меня, рассказывал о Киссинджере и доктрине равновесия сил. Тема была важной, а лектор говорил настолько гладко и невозмутимо, что я пал духом. Такое не переплюнешь. Я, конечно, попытался, но понимаю, что не смог.

На приеме ко мне обратился один человек:

– Я получил большое удовольствие от вашей замечательной речи, доктор Азимов.

– Боюсь, речь о Киссинджере была куда лучше, – угрюмо ответил я.

– О нет, – возразил он. – Я уже слышал, как он рассказывал о Киссинджере, и это та же самая речь, слово в слово. Я слышал и ваши речи, но они каждый раз разные.

Это тоже важный момент. Если уж ты потрудился заучить длинную сложную лекцию, то нельзя же выступить с ней только единожды. Ее приходится повторять раз за разом – и боже упаси кого-нибудь побывать на ней второй раз.

Но спонтанная речь допускает бесконечное число вариаций, и, хотя у меня за всю жизнь выдалась уж точно пара тысяч публичных выступлений, я ни разу не повторялся.

Между прочим, они так прославились (благодаря сарафанному радио восхищенных слушателей), что меня постоянно зовут выступить во всех штатах, не говоря уже о других странах (даже в Иране и Японии). Но моя нелюбовь к путешествиям позволяет принимать только приглашения, не предполагающие далеких поездок. А то бы я мог неплохо зарабатывать на одних только речах и вдобавок поглядеть мир.

Но я не жалею. Мое призвание – писать, а не говорить.

С моими публичными выступлениями связано немало забавных случаев. Не могу удержаться и не рассказать тут парочку. Многие касаются того, как меня представляют на сцене.

Когда выступаешь, кто-нибудь обязательно должен тебя представить. Тут возникает риск, ведь если не объявить оратора коротко и по делу, трудностей не избежать. Долгое скучное представление нагоняет на аудиторию тоску. А слишком остроумное – хоть длинное, хоть короткое – завышает ожидания.

Если честно, я не отказался выходить без представлений. Когда придет время подняться на сцену, я бы просто подошел к кафедре и сказал: «Дамы и господа, я Айзек Азимов…» – и начал. Других представлений я не хочу и не прошу, но так у меня еще ни разу не получалось. Всегда кто-то ждет своего звездного часа.

В 1971 году я выступал в Университете штата Пенсильвания, где преподавал мой приятель по фантастике Фил Класс. Его попросили меня представить – и у меня упало сердце. Я помнил речи Фила на собраниях фантастов. Он славился завидным остроумием, и оставалось только надеяться, что он представит меня коротко и по делу.

Но нет. Фил блестяще проговорил долгих пятнадцать минут, нелепо раздувая мои достоинства и повергая публику в хохот. Я сползал по креслу все ниже и ниже. Он говорил даром, а мне платили тысячу долларов. Он радовал публику, а я стану горьким разочарованием.

Наконец, когда я уже уверился в неизбежной катастрофе, Фил подошел к завершению:

– Но не подумайте, что Азимов может все. Например, он ни разу не пел «Риголетто» в «Метрополитен-опере».

Раздался оглушительный смех, а я наклонился к Джанет и мрачно пробормотал (как