Я, Азимов. Мемуары - Айзек Азимов

Еще куда ни шло, если там встречались интересные люди, но такое бывало нечасто. В противном случае мне попросту нечем было заняться, разве что обязательными для отдыхающих благоглупостями. Особенно запомнилось, что от меня требовалось играть в волейбол.

Однажды я пытался написать там рассказ, и у меня получился «Ленни» («Lennie»), который в итоге вышел в январском Infinity 1958 года. Но Гертруда ругалась, что я просиживаю взаперти, так что писать приходилось на улице, прижимая страницы камнями.

Естественно, у меня спрашивали, чем это я занят, а когда я говорил, что я писатель и пишу рассказ, они вдруг ощетинивались. Оказывается, в отпуске нельзя с удовольствием работать, можно только страдать за волейболом.

Всего раз за все годы жизни с Гертрудой мы ездили в отпуск, который мне правда понравился. Это было в 1950-м, а место называлось Аннисквам.

Сперва мне казалось, что это очередное волейбольное чистилище, но потом я узнал, что местный персонал готовит для гостей комический мюзикл. Для этого они взяли аранжировку Коула Портера из мюзикла «Kiss Me, Kate» и пытались написать на нее что-нибудь смешное.

Впрочем, как я вскоре узнал, ни у кого из них не было понимания ритма, рифмы или того, как подбирать слова на имеющиеся ноты.

И я им сказал:

– Пишите по слогу на каждую ноту. Ритм и рифмы должны совпадать с тем, что написал Коул Портер. Лучше вам не сделать.

На меня только непонимающе уставились, и я продолжил:

– Вот вы пишите слова на мотив песни «Wunderbar», да? Давайте я покажу.

(И снова я без спроса просвещал незнающих, но очень уж тяжело было слушать, как они уродуют песни.)

Я задумался, потом попросил бумагу и написал:

Аннисквам, Аннисквам,

Здесь чудный океан.

Но когда на дворе ураган —

Вам на поезд в Аннисквам.

Они недоуменно уставились на слова, а я нетерпеливо сказал:

– Ну, теперь спойте.

Они спели и удивились. Слова ложились идеально.

– Давайте еще, – попросили они.

– Запросто, – сказал я и потом целыми днями просиживал с ними в зале отдыха и работал над текстами ко все новым и новым песням, показывал, как петь, снова и снова с ними репетировал, а в итоге исполнил главную роль.

Гертруда, вполне предсказуемо, пришла в ярость. Оказывается, мы потратили на пару недель в лагере уйму денег, а я все время просидел в помещении – и работал для лагеря.

Я пытался объяснить, что деньги потрачены не зря, если я на седьмом небе от счастья после работы над мюзиклом, ведь альтернатива – волейбольное чистилище. Без толку. Она не понимала.

Перед отъездом директор даже заплатил мне двадцать долларов за помощь, но я это делал не ради денег. Я отдал двадцатку персоналу и попросил разделить между собой.

64. Автомобиль

Пока я жил в Нью-Йорке, потребности в автомобиле не видел. Из-за кондитерской семья редко куда-то выбиралась. Конечно, мне приходилось ездить в школу, но в городе существовал такой широкий выбор общественного транспорта, что можно было добраться куда угодно за пять центов (и еще пять центов – на обратный путь). И, конечно, если до цели всего миля, можно пройтись пешком.

В Филадельфии общественный транспорт тоже работал нормально. А кроме того, шла война, расход бензина строго ограничивался, так что я всегда напрашивался в пассажиры к знакомым.

Но в Бостоне я оказался в городе без прилично работающего транспорта, особенно если хочешь жить в пригороде. В 1950-м я пришел к выводу, что без машины не обойтись. Зная о своей неловкости, я отчаялся, что когда-либо научусь управлять автомобилем. Но планировал научить водить Гертруду, чтобы она меня везде возила.

Впрочем, мне хватило духу пойти в автошколу, а как только я почувствовал, что машина мне подчиняется, обнаружил, к своему полному изумлению, что просто обожаю водить. Как следует подучившись, я купил себе «Плимут».

Лучший совет по вождению мне дал Спрэг де Камп. Я рассказал ему, как ездил в Нью-Йорк, и похвастался скоростью и полной уверенностью в себе.

– Прощай, Айзек, – сказал он.

– Ты куда-то собираешься, Спрэг? – спросил я удивленно.

– Я-то нет, – ответил он, – но тебе, если будешь гонять на такой скорости, недолго жить осталось, вот я и прощаюсь.

Я быстро улавливаю намеки, поэтому стал ездить медленнее.

65. Уволен!

История моей жизни вплоть до среднего возраста отмечена неумением поладить с коллегами и начальством. Даже будучи профессором в медицинской школе, я продемонстрировал эту неприятную сторону своего характера – в последний раз.

Возможно, виноват не только я. Подозреваю, я не пользовался популярностью среди большинства преподавателей и, наверное, ситуацию не спасла бы никакая вежливость. Звание лучшего лектора радовало меня и студентов, но отнюдь не гарантировало любовь коллег.

К тому же я не мог скрыть вторую карьеру, приносившую деньги. Вот еще причина для небогатых преподавателей меня не любить. Не одобрялись и мои литературные амбиции. Я написал «Тело человека» («The Human Body», Houghton Miflfin, 1963), очень хорошую (как мне кажется) книгу по анатомии. И попросил одну из профессоров анатомии посмотреть ее на предмет вопиющих ошибок. Коллега нашла их немало (самая важная – я поместил селезенку не с той стороны тела, чем изрядно повеселил профессора).

Уходя, я услышал, как кто-то сказал:

– Как бы ему понравилось, если бы я написал книгу по биохимии?

Наконец, я совершенно перестал притворяться, что занимаюсь исследованиями, и все свободное время в школе посвятил нон-фикшну, а это совсем не радовало администрацию.

Я пытался компенсировать сторонний доход тем, что никогда не просил прибавку. (Было бы глупо клянчить пару долларов от школы, когда неуклонно растут доходы от творчества.) В результате в 1958-м я зарабатывал всего 6500 долларов в год – за девять лет работы мне повысили зарплату на тысячу, хотя я и не просил. Более низкого профессорского оклада в школе – а то и во всем университете – не было. То, что я невинно считал этичным поведением, на самом деле тоже играло против меня. Столь низкую зарплату трактовали так, будто я большего и не заслуживаю.

Но хуже всего, конечно, стала обида, которую я нанес Генри Лемону из-за того, что бросил исследования. Он сосредоточил все усилия, чтобы от меня избавиться. Впрочем, мне ничего не угрожало, покуда деканом оставался Джеймс Фолкнер, а заведующим кафедрой – Бернем Уокер. Обоим я нравился, несмотря на