Я, Азимов. Мемуары - Айзек Азимов

Но иногда это всплывает. В 1979 году появился первый том моей автобиографии, и так получилось, что он стал моей двухсотой книгой. Я был на какой-то коктейльной вечеринке, и человек, который меня не знал и никогда обо мне не слышал (к сожалению, таких миллиарды) спросил:

– Чем вы занимаетесь?

– Я писатель, – сказал я (это мой стандартный ответ).

Я думал, меня спросят, о чем я пишу, но нет. Он спросил:

– У кого издаетесь?

– У меня много издателей, но главный – Doubleday, – сказал я. – У них вышло три восьмых моих книг.

Он воспринял услышанное как хвастовство. Брови вскинулись, губы скривились в усмешке, и он сказал:

– Я так понимаю, вы имеете в виду, что написали восемь книг, а в Doubleday вышли три.

– Нет, – тихо ответил я. – Я имею в виду, что написал двести книг и в Doubleday вышли семьдесят пять.

На что люди за нашим столом, которые меня знали, улыбнулись, а мой собеседник сконфузился.

Похожий случай произошел через семь лет, когда я опубликовал триста шестьдесят пятую книгу. Я стоял с экземпляром в Doubleday у лифта, когда оттуда вылетел молодой человек. Он недавно там работал и хотел со мной познакомиться. Мы пожали руки, и он спросил:

– Сколько книг у вас вышло, доктор Азимов? (Это у меня спрашивают часто.)

Я поднял книгу:

– Это моя триста шестьдесят пятая.

Как раз в это время в коридор вошел кто-то незнакомый. Я продолжал:

– Я издал по книге на каждый день в году.

А незнакомец, проходя в это время мимо, снисходительно улыбнулся и бросил:

– Да уж, иногда и правда так кажется.

Но у писателей бывают проблемы и похуже. В конце концов, писательская жизнь основана на неуверенности. Каждый проект – это новое начало, которое может обернуться провалом. Прошлые успехи нисколько не защищают от очередного фиаско.

А главное, как уже здесь часто говорилось, писательство – очень одинокое занятие. Можно рассказывать о том, что пишешь, обсуждать с семьей, друзьями или редакторами, но, когда садишься за пишущую машинку, ты с ней наедине, никто не поможет. Все слова придется извлекать из собственного многострадального разума.

Неудивительно, что писатели часто становятся мизантропами или вынуждены заглушать боль выпивкой. Я слышал, что алкоголизм – профессиональное заболевание писателей.

Так же, видимо, решила одна девушка, собиравшая материал для своей статьи, потому что позвонила мне и бодро спросила:

– Доктор Азимов, какой ваш любимый бар и почему?

– Бар? – переспросил я. – В смысле, где пьют?

– Да, – сказала она.

– Простите, – сказал я. – Иногда я прохожу через бар в ресторан, но никогда там не задерживаюсь. Я не пью.

Короткая пауза, потом она спросила:

– Вы ведь Айзек Азимов?

– Да.

– Писатель?

– Да.

– И вы написали сотни книг?

– Да, – сказал я, – и все написал трезвым как стеклышко.

Она повесила трубку, что-то бормоча под нос. Видимо, я развеял ее иллюзии.

Но вопрос, конечно, остается: почему я не пью?

И ответ (если забыть про строгое воспитание моего отца) прост: я уверен в себе как писатель. За редким исключением я продал все, что написал за пятьдесят лет.

Впрочем, самая серьезная проблема, с которой может столкнуться писатель, – это «писательский блок».

Это серьезная болезнь, когда автор ловит себя на том, что таращится на пустую страницу в пишущей машинке (или на пустой экран текстового процессора) и не может эту пустоту заполнить. Слова не идут. А если идут, то явно не те, их тут же рвут или удаляют. Более того, болезнь прогрессирует, ведь чем больше не пишешь, тем сильнее уверенность, что уже и не начнешь.

В связи с этим вспоминается одна карикатура. Писатель сидит за пишущей машинкой. Ему бы не помешало побриться. На столе – пустые чашки из-под кофе. В пепельнице – гора окурков. Пол вокруг замусорен рваными и смятыми клочками бумаги, а перед столом стоит маленькая девочка и что-то говорит. Ее слова в подписи под картинкой: «Пап, расскажи сказку». Так сердце кровью и обливается.

В реальной жизни некоторые фантасты, причем очень хорошие, сталкивались с многолетними случаями писательского блока. Есть очень хорошие фантасты, которые долгое время плодовито писали, а потом упирались в стену. Может, просто исписались; может, сказали все, что хотели, и больше ничего не сумели придумать; и, вероятно, в этом-то и кроется причина писательского блока. Автор не способен ничего написать, когда писать нечего (по крайней мере, временно).

А значит, может быть и так, что писательский блок неизбежен и что надо время от времени брать паузу, короткую или длинную, и снова заполнять разум.

Как же в таком случае я избегаю писательского блока, если никогда не останавливаюсь? Если бы я занимался только одним проектом за раз, то, наверное, и не избежал бы. Часто, работая над фантастическим романом (самое сложное из всего, что я пишу), я ловлю себя на мысли, что меня от него уже тошнит и больше не идет ни строчки. Но я не поддаюсь отчаянию. Не таращусь на пустые страницы. Не колочу себя по опустевшей голове днями и ночами.

Я просто оставляю роман и перехожу к любому другому из десятка имеющихся у меня проектов. Пишу колонку, или эссе, или рассказ, или работаю над нон-фикшном. Когда надоест, разум уже восстанавливает работоспособность и снова наполняется мыслями. Я возвращаюсь к роману и вижу, что он снова идет легко.

Эта периодическая трудность – как заставить разум выдавать идеи, – напоминает об извечном раздражающем вопросе: «Откуда вы берете идеи?»

Наверное, его задают всем писателям, но фантастов обычно спрашивают так: «Откуда вы берете свои безумные идеи?»

Не знаю, что они ожидают услышать, но Харлан Эллисон отвечает: «Из Скенектеди[65]. Там у них фабрика идей, я оформил подписку, и мне каждый месяц шлют новую».

Интересно, сколько людей ему верят.

Меня об этом это спрашивал несколько месяцев назад первоклассный фантаст, чьим творчеством я глубоко восхищаюсь. Я так понял, что у него возник писательский блок и он позвонил тому, кто славится иммунитетом от этой болезни.

– Откуда ты берешь идеи? – спросил он.

– Я думаю, думаю и еще раз думаю, пока уже не хочется покончить с собой.

– И ты тоже? – с большим облегчением сказал он.

– Конечно, – ответил я, – а ты думал, легко сочинить хорошую новую идею?

Большинство, когда я им это говорю, ужасно разочаровываются. Им больше хочется поверить, что я принимаю что-то вроде ЛСД и идеи приходят ко мне в измененном состоянии