Я, Азимов. Мемуары - Айзек Азимов

в отеле «Алгонкин». Со мной участвовал музыкант в сопровождении красавицы-жены. Один из вопросов касался того, не мешает ли секс творческому процессу. Я, конечно, ответил отрицательно и даже довольно высокомерно. Музыкант тоже ответил отрицательно, но признался, что в ночь перед большим концертом обычно воздерживается.

И тут я театрально прошептал его красавице-жене: «Вы тогда звоните мне», – и только тогда вспомнил, что выдал это прямо в микрофон. Мое лицо перекосилось от ужаса, но, к счастью, интервью не шло в прямом эфире, и эту фразу удалось вырезать.

70. Секс в литературе и цензура

Несмотря на всю плодовитость, если я с чем-то никогда не экспериментировал, так это с вульгарностью и сексом.

Во времена, когда я только начинал, писатели – хоть в печати, хоть в изобразительных искусствах, – не могли употреблять грубых или даже некоторых приличных слов. Потому-то ковбои постоянно и говорили: «Ах ты чертов, вшивый, такой-сякой негодяй», – хотя, очевидно, так не разговаривал ни один ковбой в истории. Мы знаем, как они выражались на самом деле, но это непечатно и вообще недопустимо.

Еще непечатными и неуместными считались слова вроде «девственница», «грудь» и «беременная». Кое-где нельзя было сказать даже «он умер». Приходилось заменять на «он скончался», «он отправился в лучший мир» или «он вознесся к предкам».

Писателей, стремившихся изобразить мир как он есть, такое ханжество очень стесняло, и в 1960-х все выдохнули с облегчением, когда в печати и в какой-то степени на телевидении наконец допустили вульгаризмы. Ханжи пришли в ужас, но они живут в своем выдуманном мирке, и я не собираюсь за них переживать.

Но, несмотря ни на что, я к этой революции не присоединился. Не из-за своего ханжества. Я издал пять книг пошлых лимериков собственного авторства, вполне себе непристойных. И главное – не прятался под псевдонимом. Они вышли под моим именем.

Но то лимерики. В других моих текстах секса и вульгарности нет. На самом деле ранние рассказы обычно вообще обходились без женщин. Еще в 1952 году я написал рассказ «Путь на Марс» (Galaxy, ноябрь 1952), где женщин не было. Сюжет их не требовал. Гораций Голд в своем ворчливом репертуаре заявил, что я обязан добавить женщину, иначе он не возьмет рассказ. «Любую», – заявил он.

И я придумал одному персонажу склочную жену. Гораций, конечно, возражал, но я стоял на своем. «Договор есть договор», – напомнил я, и ему пришлось смириться. Зато он напечатал мою фамилию на обложке с ошибкой – Asimov через два «s»[68]. Не удивлюсь, если нарочно.

Я писал о женщинах в нескольких ранних рассказах, но моим первым успешным женским персонажем стала Сьюзан Кельвин из рассказов про роботов. Впервые она появилась в «Лжеце!» (ASF, май 1941). Сьюзан Кельвин была незамужней и не самой привлекательной, но очень умной специалисткой по «робопсихологии», бесстрашно сражалась за место в мужском мире, не прося о помощи, и неизменно побеждала. Я опередил «движение за права женщин» на двадцать лет, но благодарности так и не дождался. (Сьюзан Кельвин в чем-то очень похожа на мою дорогую жену Джанет, с которой я познакомился только через девятнадцать лет после создания Сьюзан.)

Несмотря на Сьюзан Кельвин, иногда мои ранние фантастические рассказы считаются сексистскими из-за отсутствия женщин. Несколько лет назад мне написала письмо с разгромной критикой одна феминистка. Я ответил ей мягко, сославшись на полное отсутствие опыта с женщинами ко времени написания.

– Это не оправдание, – рассерженно заявила она, и я замял тему. Без толку спорить с фанатиками.

По мере моего творческого роста женские персонажи стали даваться мне лучше. В «Обнаженном солнце» в качестве предмета романтического интереса появилась Гладия Дельмарре и, по-моему, получилось неплохо.

Она снова появилась в «Роботах зари» («The Robots of Dawn», Doubleday, 1983), причем, на мой взгляд, тут она вышла еще лучше. В «Роботах зари» я даже намекнул, что герой и героиня занимались сексом (причем это была измена – герой был женат), но не описывал это во всех анатомических подробностях, к тому же эпизод критически важен для сюжета. Я включил его не для развлечения.

Вообще-то в последних романах я взял за практику исключать не только вульгаризмы, но и все ругательства. Даже всякие «боже мой» и «елки-палки». Это трудно, потому что люди пользуются этими выражениями (а то и чем похуже) почти постоянно. Отчасти я намеренно бунтую против сегодняшней литературной свободы, отчасти – экспериментирую. Мне было интересно, заметит ли кто-нибудь. Видимо, не заметили. (А вы заметили, что в этой книге нет ни вульгаризмов, ни ругательств?)

И все-таки у меня возникали проблемы с цензурой. Я сейчас говорю не о книгах пошлых лимериков. С ними у меня трудностей не появлялось, потому что их не рассылали по библиотекам или школам. Они и продавались плохо, потому что мой читатель – не любитель сальных стишков. Я их писал исключительно ради собственного развлечения.

Досталось мне за «Кладовую юмора». Я всю книгу подчеркивал, что желательно не пользоваться вульгаризмами без необходимости. Они наверняка смутят кого-нибудь из публики и не усилят юмор. Я даже отметил, что шутка куда эффектнее, если на непристойность присутствуют лишь намеки. Слушатель заполняет лакуны на свой вкус, и затем я привожу примеры баек, где пошлые подробности опущены ради улучшения эффекта.

Но последние две байки в книге – примеры, где вульгаризмы обязательны. Более того, в последней истории показано, как избыточное применение конкретного вульгаризма лишает его всякого смысла.

И где-то в Теннесси «Кладовую юмора» жестоко раскритиковали. Там пытались выставить все так, будто две последние байки типичны для книги, и нигде не упоминали о моих предостережениях против вульгаризмов.

Ничего удивительного. Цензоры-ханжи в попытках вырезать все, что им не нравится, не постесняются переврать, схитрить и оболгать. Вообще-то, по-моему, им это даже нравится. У них ничего не вышло. «Кладовую юмора» убрали с полок средней школы, но оставили в городской библиотеке. Надеюсь, благодаря шумихе ее прочитало больше школьников, хотя те наверняка и разочаровались, потому что ожидали настоящих непристойностей.

(Что меня в этом деле особенно удивляет, так это что школьники – если они похожи на знакомых мне школьников, – свободно применяют нецензурное слово из двух последних баек. Как и, подозреваю, сами цензоры, потому что уж они-то, несомненно, лицемерны во всех проявлениях.)

Досталось и «Роботам зари». Книга ужаснула родителей в каком-то городке штата Вашингтон, и они потребовали убрать ее из школьной библиотеки. Некоторые из заявителей признались, что книгу не читали, потому что не собираются тратить время на «мусор». Достаточно назвать