Паутина - Беки Сейтаков

Однако, если днем ее отвлекали от посторонних мыслей многочисленные посетители, то сейчас отвлекать было некому, и она задумалась, глядя в разложенные на столе бумаги. Мать, конечно, с ног собьется, но деньги достать поможет. Но взамен обязательно потребует самых подробных объяснений. Зачем дочери понадобилась такая огромная сумма. Можно, конечно, что-либо сочинить по этому поводу, но противно все время лгать, да и мама сразу поймет неискренность, опять начнет упрекать и взывать к совести. Все это придется вытерпеть. Что остается делать? Если есть хоть малейшая надежда, что все обойдется благополучно, она связана с тем, сумеет ли Джамал достать три тысячи рублей или не сумеет. Тем более, что она и так не уложилась в указанный ей срок. А если не сумеет достать?

Джамал заметила, что в комнате душно. Она включила вентилятор и подумала: бедный Нурягды, что будет с ним, когда положат на стол явное доказательство измены его жены? Она живо представила себе этот момент и содрогнулась от омерзительного ужаса. Нет, во что бы то ни стало надо достать эти несчастные деньги!.. А что если попросить Мурада Амановича? Он очень тактичный человек и никогда не станет расспрашивать, зачем ей три тысячи. А может быть, рассказать ему все, как есть, и попросить припугнуть Искандерова? Вот он вызывает Искандерова к себе и строго приказывает ему прекратить шантаж и немедленно принести все, что он имеет. Искандеров покорно уходит и через десять минут возвращается: «Пожалуйста, Мурад Аманович!» Тот смотрит, и на лице его появляется презрительная улыбка… Нет-нет, все, что угодно, только не это! Надо просто попросить у него денег.

Забыв, что уже вечер, Джамал набрала номер телефона секретаря горкома. Надо бы домой ему позвонить, сразу же спохватилась она, но неожиданно в трубке прозвучал усталый голос:

— Байрамов слушает.

— Здравствуйте, Мурад Аманович! — обрадовалась Джамал. — Извините, что так поздно беспокою.

— А-а-а, это ты, городской голова! — оживился Байрамов. — Ничего, ничего, ты меня не так уж часто беспокоишь. Как жизнь? Здоровье? Как дочка поживает?

— Спасибо, Мурад Аманович, все в порядке… А как вы поживаете?

— Регулярно! — пошутил Байрамов. — Мне иначе не положено… Чем порадуешь? А вообще, слушай-ка, Джамал Дурдыевна, давай заезжай ко мне, если время есть, поговорим о городских делах немного.

«Это просто судьба, — подумала Джамал, — что он сам предложил приехать. Он обязательно даст мне деньги».

Байрамов встретил ее в дверях своего кабинета. И сразу же заговорил о необходимости организовать постоянно действующие культбригады на время хлопкоуборочной.

— У них, в совхозах, своих артистов — хоть отбавляй, — сказала Джамал.

— Ничего, — сказал Байрамов, — маслом кашу не испортишь. У них — свои, у нас — свои, а вместе — здорово получится.

Они поговорили о нуждах строящегося химического завода, о предстоящем старте космического корабля. Джамал посмотрела на часы.

— Торопитесь?

— Я в восемь часов вылетаю в Карайск, — сказала она.

Она сама не поняла, почему так сказала, но в ту же минуту ей стало ясно, что денег она у Байрамова не попросит и рассказывать ему ничего не будет — решимости все-таки не хватило.

— Дочку повидать захотела? — спросил он.

— И дочку… и вообще дело есть, — сказала Джамал.

— Важное дело?

— Очень важное.

— А может быть, его здесь можно сделать, в Нуране?

Он произнес это как-то полуутвердительно. Глаза его из-под кустистых бровей смотрели дружелюбно, но твердо. Джамал испугалась:

— Нет-нет, Мурад Аманович, мне обязательно надо ехать. Я уже предупредила маму и вообще…

Джамал внутренне вся подобралась. Сказать или не сказать?

— Я ничего не скрываю, Мурад Аманович.

— Скрываешь. По глазам вижу, что скрываешь.

— Что же это, позвольте спросить? — Джамал попыталась улыбнуться, но улыбка получилась жалкой, натянутой.

— Это уж тебе лучше знать.

— Честное слово…

— Стоп! Не надо разбрасываться честными словами… Я уже давно хотел поговорить с вами обоими. Что у вас произошло в семье? Почему как чужие живете?

— Ничего не произошло. Все нормально.

— Не хочешь? Хорошо! Сейчас я позвоню Шагель-дыеву и спрошу у него.

Джамал встрепенулась.

— Не надо, Мурад Аманович! Не трогайте Нурягды, он ни в чем не виноват.

— Значит, ты виновата?

Вся похолодев, словно в предчувствии падения с высоты, Джамал сказала:

— Помогите мне, Мурад Аманович! Дайте мне в долг три тысячи рублей… Я вам их скоро верну… Они мне сейчас страшно необходимы. Я не знаю, к кому же мне, кроме вас, обратиться за помощью. Помогите…

«Глупая девчонка, — с жалостью и досадой подумал Байрамов, — я тебе помогу, конечно, помогу, но не так, как ты просишь. Ох, до чего же ты глупая девчонка! Запуталась в паутине, как легкомысленная муха, и боишься дернуться посильнее, чтобы освободиться!».

— Зачем тебе три тысячи? — спросил он.

— Мне очень нужно… Это… это — вопрос моей чести.

— Вот даже как!

— Поверьте, что именно так! Я к вам обращаюсь не как к секретарю горкома, а как к близкому другу. Я вам доверила то, чего никому не могла доверить!

— Спасибо на добром слове, — серьезно сказал Байрамов, — но только ты мне пока еще ничего не доверила. Деньги я тебе могу дать. Как друг. Но могу я поинтересоваться, зачем тебе понадобилось столько денег? Нурягды Рахмановин знает о твоем затруднительном положении?

— Нельзя ему об этом знать! — вырвалось у Джамал. Она прикусила губу, но было уже поздно.

— Так! — сказал Байрамов. — Нельзя, значит? Ну, а мне — можно. Или — как другу, или — как секретарю горкома. Собирайся с духом и рассказывай, как далеко зашло у тебя дело, насколько сильно ты запуталась во всей этой истории.

— Вы все знаете?! — ахнула Джамал.

— Положим, я совсем ничего не знаю. Рассказывай с самого начала, со всеми подробностями и мелочами. Да не плачь ты! Ох, уж эти мне женщины!

— Я не плачу, — сказала Джамал, силясь сдержать слезы. — Я не пла… не пла… — И она разрыдалась, упав головой на стол.

Бормоча что-то не слишком лестное для всей женской половины рода человеческого, Байрамов налил стакан воды. Постукивая зубами о стекло и захлебываясь, Джамал напилась. Через несколько минут она уже вытирала глаза, виновато улыбаясь и шмыгая носом.

— Успокоилась? — сказал Байрамов. — Эх ты, городской голова!

— Сейчас, Мурад Аманович… Одну минутку…

— Ну-ну!..

Казалось, этой вспышкой слез выплеснулась вся горечь последних месяцев, все мучительные раздумья, постыдная раздвоенность жизни, холодная тоска одиночества и беспомощности. Выплеснулись и сомнения и нерешительность.

Джамал вздохнула, поправила волосы. Словно вспомнив что-то, подошла к двери, отпустила фиксатор накладного замка. Латунный язычок замка