Паутина - Беки Сейтаков

Она снова отпила из стакана, села на диван, открыто глянула в глаза Байрамова. Все балансировало сейчас на самом краю обрыва. Один малюсенький толчок — и ухнет вниз лавина. Погребет ли под собой или стороной пролетит?

— Мурад Аманович, я расскажу все. Только прошу вас: не забывайте, что я все-таки женщина!

Байрамов молча кивнул, раскуривая короткую трубку. Поплыл пряный дымок, и Джамал начала свою трудную исповедь.

…Тихо шумели деревья парка. Их верхушки, освещенные закатными лучами солнца, отливали желтым и розовым. Птицы, устроившие себе гнездовья на этих деревьях, торопились покончить с дневными заботами, докармливая горластых птенцов. Скрытый стеной кустарника, журчал и плескался фонтан. Около него смеялись играющие дети, на которых время от времени покрикивал молодой женский голос — то сердито, то испуганно.

Маргарет открыла сумочку и протянула Джамал сберегательную книжку.

— Что это значит? — спросила недоумевающая Джамал.

Книжка была на ее имя. Вчерашним числом был помечен первый вклад — тысяча рублей.

Она вопросительно посмотрела на Маргарет.

— Ничего не понимаю в этой мистификации! Вы решили подшутить надо мной?

— Нисколько, — сказала Маргарет. — Это ваши деньги.

— Я никогда не заводила собственную сберегательную книжку!

— Эту ошибку мог исправить ваш друг.

— Какой друг?

— Тот, кому вы оказали значительную услугу.

Стоящий в стороне Искандеров хихикнул.

— Послушайте, — Джамал начинала сердиться, — я не знаю никакого друга и никому не оказывала услуг!

— Попробуйте доказать это.

— Ничего я не буду доказывать! Ваша шутка зашла слишком далеко. Прощайте!

— Постой! — голос Маргарет прозвучал повелительно и жестко. — Смотри сюда!

В руке у нее появилась пачка фотографий.

— Смотри! Узнаешь?

Ошеломленная и обескураженная Джамал переводила взгляд с одной фотокарточки на другую. На каждой из них была она сама. Вот она идет рядом с Искандеровым. Вот он указывает на лужайку, а она — смеется. Вот в ресторане она пьет что-то из бокала, а Искандеров держит в руке бутылку коньяка, словно собирается снова долить ее бокал. Вот она берет у Маргарет пачку денег…

— Что все это значит? — спросила она, едва шевеля вдруг пересохшими губами.

Маргарет равнодушно пожала плечами.

— Это значит, что жена уважаемого профессора Шагельдыева, проводив мужа к заболевшей матери, приятно и не без пользы проводит время со своим любовником на лоне природы и в питейных заведениях.

— Как вам не стыдно! — крикнула возмущенная Джамал. Впрочем, скорее не крикнула, а прошептала.

— Это значит, — невозмутимо продолжала Маргарет, — что жена директора научно-исследовательского института сообщила какие-то важные сведения девушке-иностранке, вероятно, туристке из какой-то капиталистической страны. Недаром же та дает ей такую значительную сумму денег. Эти деньги жена директора и положила на сберкнижку.

— Послушайте, Маргарет, — сказала Джамал, — я прошу вас прекратить это издевательство! Я считала вас честными людьми, попавшими в затруднительное положение. И даже хотела помочь вам. Но теперь я вижу, что вы из себя представляете, и отказываюсь продолжать наше знакомство. Я предупрежу мужа и…

— Я вижу, тебе еще мало доказательств, — спокойно, не повышая голоса, перебила ее Маргарет. — От чего ты отказываешься? Кого ты предупредишь? Смотри дальше!

Джамал сначала помертвела, потом ее бросило в жгучий жар. На одной из фотографий она снимала платье. На второй, совершенно голая, она улыбалась кому-то невидимому, похоже, что фотографу. На треть-тьей — игриво пробовала ногой воду в бассейне. На четвертой — выходила из воды, а на краю бассейна стоял раздетый Искандеров и протягивал ей руку. А вот еще фотография, где она и Искандеров в бассейне плескают друг на друга водой. А вот еще…

— Ну, как? Теперь достаточно?

Голос Маргарет доносился откуда-то издалека, смысл слов не доходил до сознания. Замолк птичий щебет, внезапно затих детский смех у фонтана. Ватная стена тишины окружила Джамал.

— А может, это не иностранка, а любовник подарил жене профессора тысячу рублей? Жена профессора знает себе цену: за одну ночь веселья получить тысячу рублей — это не каждая получит. Видно, профессорша — очень опытная в любви женщина.

Чувствуя, как у нее болезненно горят щеки, дрожа и задыхаясь от ужаса и стыда, не слыша собственного голоса, Джамал сказала:

— Что вам от меня надо? Чего вы добиваетесь от меня? Это бессовестно. Я не знаю, как вы сделали фальшивые карточки, но вы сами все подстроили! Вы заманили меня в ресторан, вы заставили меня купаться… Теперь я понимаю, почему вы тогда были одеты в такое платье — чтобы легче сойти за иностранку… Это шантаж! Вы заманили меня и все подстроили…

— Ее заманили! — презрительно усмехнулась Маргарет, рассматривая фотокарточки. — Она пятилетняя девочка: поманили конфеткой — она и побежала! Не смеши людей, глупая!

— Я не знаю, чего вы от меня добиваетесь, — продолжала Джамал, — но этого я не оставлю. Я разоблачу вас! Я пойду в милицию! Я…

— Никуда ты не пойдешь, — холодно и ровно сказала Маргарет, — а если хоть словом где-нибудь проговоришься, пеняй на себя. В течение одного часа ты останешься без родных. Ты ведь очень любишь родных? Ты любишь мужа? Муж посадит на твоей могиле колючки и затопчет следы твои. Ты любишь свою дочь? Отец возненавидит свою дочь, рожденную от тебя, потому что это не его дочь — так будет думать он. Имя твое и память о тебе будут прокляты той, которая родила тебя, и той, которую родила ты… Так и знай; при первом твоем слове эти фотографии будут преданы широкой гласности.

— Мне поверят, что я не виновата, — прошептала Джамал.

Маргарет издевательски захохотала.

— Кто станет слушать распутную женщину, которая торгует собой на каждом перекрестке? Кто поверит человеку, продающему государственные секреты иностранной державе? Никто не поверит!

Слова Маргарет стегали, словно хлыст, жалили как крапива, давили каменной глыбой. Они были злы и беспощадны своей фатальной необоримостью.

Джамал замолчала, глядя в пол и судорожно стиснув переплетенные пальцы рук. Суставы пальцев побелели.

Байрамов выколотил трубку в бронзовую пепельницу, легко поднял со стула свое массивное тело.

— Значит, говоришь, никто тебе не поверит? И от них ты деньгами собиралась откупиться? Эх, Джамал Дурдыевна! Бить тебя надо и плакать не давать! Крепко бить!

— Но я ведь не виновата, Мурад Аманович?

Джамал смотрела с такой робкой надеждой, что Байрамову от души стало жаль эту запутавшуюся, растерявшуюся женщину. Хотелось по-отцовски погладить ее по голове, сказать несколько успокаивающих, шутливых слов. От доброй шутки всегда становится легче на сердце. Но, сдерживая себя и страдая от собственной строгости, он сказал:

— Ты очень виновата, Джамал Дурдыевна. Вопрос о твоем проступке будет решать бюро горкома.

— Но вы мне