Я вижу Сатану, падающего, как молния - Рене Жирар

и пропитанную подозрительностью атмосферу иудейского и христианского мира. Это — азы университетского образования и нить, связывающая два ницшеанства XX века, их общая враждебность к нашей религиозной традиции.

Для того, чтобы наш мир действительно отошел от христианства, ему необходимо по–настоящему отказаться от обеспокоенности жертвами, и Ницше, а за ним и нацисты, хорошо это понимали. Они надеялись релятивизировать христианство, представить его одной из многих религий, которую можно заменить либо атеизмом, либо какой–то по–настоящему новой религией, совершенно чуждой Библии. Хайдеггер не оставлял надежды полностью лишить христианство влияния и стартовать «с нуля», запуская новый миметический цикл. Так я понимаю смысл самой известной фразы, которая появилась в последнем интервью философа, опубликованном журналом «Der Spiegel» после его смерти: «Нас может спасти только какой–нибудь бог».

Попытка заставить людей оставить заботу о жертвах, предпринятая Ницше и Гитлером, потерпела поражение, которое по крайней мере в данный момент представляется окончательным. Но от этой победы выигрывает не христианство, а то, что следует называть другим тоталитаризмом, худшим из двух, более перспективным и, по всей видимости, уже сегодня обладающим большим ресурсом. Вместо того, чтобы открыто противостоять иудео–христианским идеям, он представляет их как свои собственные и оспаривает искренность обеспокоенности жертвами у христиан (не без некоторой видимой правоты, если говорить о конкретных делах, о конкретном воплощении христианства в определенных исторических формах).

Избегая открытого противостояния христианству, другой тоталитаризм подрывает его с левого фланга.

На протяжении всего XX века наибольшей миметической силой всегда обладал не нацизм с родственными ему идеологиями, не все то, что открыто противостоит обеспокоенности жертвами и охотно признает ее иудео–христианское происхождение. Наиболее мощным антихристианским движением является то, которое воспринимает и «радикализирует» озабоченность жертвами для того, чтобы сделать ее языческой. Начальства и власти теперь считают себя чуть ли не «революционерами» и упрекают христианство в том, что оно недостаточно отчаянно защищало жертв. В прошлом христианства они видят только преследования, притеснения и инквизицию.

Другой тоталитаризм предстает как освободитель человечества.

В попытках свергнуть Христа и занять его место власти подражают ему, одновременно обвиняя христианскую обеспокоенность жертвами в лицемерии и жалком подражании тому подлинному крестовому походу против притеснений и гонений, флагманом которого они являются.

На символическом языке Нового Завета можно сказать, что Сатана в новых попытках утвердить свое положение в нашем мире заимствует у него язык жертв. Он все лучше и лучше имитирует Христа и претендует превзойти его.

Эта хищническая имитация уже долгое время присутствует в христианизированном мире, но в нашу эпоху она набирает особую силу; Именно этот процесс в Новом Завете описывается термином Антихрист. Чтобы понять его, сначала нужно снять с него налет драматизма, поскольку он соответствует некоторой вполне повседневной, прозаической реальности.

Антихрист льстит себя надеждой принести людям мир и терпимость, которые христианство только провозглашает, но не дает. В действительности радикализация современной виктимологии влечет за собой эффективный возврат ко всевозможным языческим обычаям — абортам, эвтаназии, сексуальной индифферентности, изобилию цирковых игрищ, но на сей раз, благодаря электронным симуляторам, без кровопролития.

Неоязычество стремится представить Декалог и всю иудео–христианскую мораль как недопустимое насилие, и их отмена — главнейшая из его задач. Верное соблюдение нравственного закона рассматривается как потворство преследованиям, носящим главным образом религиозный характер.

Поскольку христианские церкви очень поздно осознали, что им недостает любви, что они потворствуют существующему порядку, который всегда имел характер «жертвоприношения», они исключительно уязвимы для шантажа, которому современное неоязычество его постоянно подвергает.

Неоязычество полагает счастье в безграничном удовлетворении желаний и, следовательно, в отмене всех запретов. Эта идея приобретает видимость правдоподобия в отдельно взятом домене потребления, в котором необычайное приумножение благ, происходящее благодаря техническому прогрессу, сглаживает некоторое миметическое соперничество, придавая видимость правдоподобия тезису, по которому любой нравственный закон — это чистый инструмент репрессий и гонений.

Заключение

Симона Вейль, как я уже вспоминал, считала, что Евангелия являются в первую очередь теорией о человеке, и только потом — теорией о Боге. Хотя она и не понимала значения еврейской Библии, положительный аспект ее суждения совпадает с результатами нашего анализа.

Для того, чтобы понять эту антропологию, ее необходимо дополнить евангельскими утверждениями, касающимися Сатаны. В них мы имеем дело не с фантазиями, а с представлением теории скандала и игры миметического насилия, которое сперва разрушает общины, а затем снова их созидает благодаря единодушному преследованию козла отпущения.

Во всех титулах и функциях, приписываемых Сатане — «искуситель», «обвинитель», «князь этого мира», «князь тьмы», «убийца с самого начала», тайный постановщик Страстей, — мы обнаруживаем все симптомы и эволюцию той болезни желания, которая была диагностирована Иисусом.

Евангельская идея о Сатане позволила Евангелиям сформулировать базовый парадокс архаических сообществ. Они существуют исключительно благодаря той болезни, которая должна была бы их убить. В моменты обострений эта болезнь желания пускает в ход то, что делает из нее своего антипода — насильственное и примиряющее единодушие по поводу козла отпущения. Примиряющий эффект этого насилия распространяется и на ритуальные системы, устанавливаемые в общинах. Все это можно свести к формуле: Сатана изгоняет Сатану.

Евангельская теория Сатаны раскрыла секрет, который не был доступен ни древним, ни современным антропологам. Насилие в архаических религиях — это паллиативная и временная мера. Болезнь никогда не преодолевается и рано или поздно все равно просыпается с новой силой.

Увидеть в Сатане миметическое насилие, как мы это делаем, означает поставить точку в дискредитации князя этого мира и довершить евангельскую демистификацию, приложить руку к «падению Сатаны», которое Иисус предсказал людям до своего распятия. Сила откровения креста рассеивает мрак, который необходим князю этого мира для того, чтобы сохранить свою власть.

С точки зрения антропологии Евангелия являются своего рода дорожными картами миметических кризисов и их мифоритуального разрешения, путеводителем, который позволяет перемещаться в пространстве архаических религий без страха потерять ориентир.

Существует только два способа передачи последовательности миметического кризиса и его насильственного разрешения: правильный и неправильный.

I. В одном случае мы не можем увидеть миметическое нагнетание, поскольку сами без тени сомнения в нем участвуем. Тем самым мы обречены на перманентную ложь и всегда будем искренне верить в виновность всех козлов отпущения. Так поступают мифы.

II. В другом случае мы констатируем миметическое нагнетание, в котором не участвуем, и можем дать ему описание, соответствующее действительности. Мы реабилитируем несправедливо обвиненных козлов отпущения. На это способны только Библия и Евангелия.

Таким образом, помимо общего материала и благодаря ему, между мифами с одной стороны и иудаизмом вкупе с христианством с другой существует непреодолимая пропасть, которая разделяет правду и ложь, огромная разница, на которой настаивают иудаизм и христианство. В