Я вижу Сатану, падающего, как молния - Рене Жирар

Первые христиане почти физически ощущали отличие иудеохристианства от других учений. В наши дни оно совершенно не ощущается, но мы получили возможность обнаружить его, сравнивая тексты между собой. Следующим шагом было признание его очевидности благодаря антропологическому анализу и попыткам его рациональной дефиниции.

Только слово Евангелия по–настоящему поднимает проблему человеческого насилия. Во всех других размышлениях о человеке вопрос насилия снимается, еще не будучи поставленным. Насилие приписывается либо самому’ божеству, как в мифах, либо человеческой природе, как в биологии, либо только отдельным людям (которые прекрасно исполняют роль козлов отпущения), как в идеологиях, либо же его считают слишком случайным и непредсказуемым фактором, чтобы человеческое знание могло брать его в расчет — так считает наша старая добрая философия Просвещения.

И наоборот, глядя на Иосифа, Иова, Иисуса, Иоанна Крестителя и другие жертвы, мы задаемся вопросом: почему так много людей было изгнано и замучено гневной толпой, откуда столько безумия?

Христианское откровение проясняет не только то, что было до него — мифы и ритуалы, — но также и все то, что должно прийти после него, ту историю, которую мы создаем — постепенную деконструкцию древних святынь, открытость к глобализированному будущему, все более свободную от древнего рабства и при этом лишенную всякой жертвенной защиты.

Знание, которое наше насилие получает о самом себе благодаря нашей религиозной традиции, не отменяет феномена козла отпущения, но достаточно ослабляет его, делая все менее эффективным. Таков истинный смысл апокалиптической попытки, предпринимавшейся на всем протяжении христианской истории, которая в принципе не содержит в себе ничего иррационального. Рациональность с каждым днем все более глубоко проникает в конкретные обстоятельства современной истории, в вопросы вооружения, экологии, демографии и др.

Апокалиптическая тема занимает важное место в Новом Завете. Это далеко не механическое повторение иудейских предубеждений, никак не связанных с нашим современным миром, как полагал Альберт Швейцер и продолжают думать многие другие. Эта тема является интегральной частью христианского послания. Не обращать на нее внимание означает лишить послание чего–то существенного, разрушить его целостность.

Предыдущий анализ привел нас к чисто антропологической и рациональной интерпретации апокалиптических вопросов, которая не высмеивает их, а оправдывает их существование, как и вообще все демистифицирующие и христианские утверждения, содержащиеся в данной работе.

Раскрывая секрет князя этого мира, дезавуируя правду о миметическом нагнетании и механизме жертвоприношения, повествование о Страстях сокрушает основы человеческого миропорядка. Сатанинский мрак уже не является настолько густым, чтобы скрывать невинность жертв, которые, в свою очередь, все менее и менее «катартичны». Общины уже нельзя по–настоящему «очистить» от насилия.

Сатана больше не может изживать собственные расстройства при помощи жертвенного механизма. Он больше не может изгонять самого себя. Но из этого не следует, что люди будут немедленно освобождены от своего князя, который сегодня лишился силы.

В Евангелии от Луки Христос видит Сатану, «спадшего с неба, как молнию». По всей очевидности он упал на землю и не будет просто лежать без движения. Иисус провозглашает не непосредственный конец Сатаны — по крайней мере, до поры до времени, — а конец его ложной трансцендентности, его власти устанавливать порядок.

Новый Завет располагает целым набором метафор для обозначения последствий христианского откровения. О Сатане можно сказать, что он больше не может изгонять сам себя. Точно так же можно утверждать, что он больше не может «сажать самого себя на цепь» — а это, по сути, то же самое. Поскольку дни Сатаны сочтены, он использует их максимально эффективно и буквально срывается с цепи.

Христианство расширяет пространство свободы для индивидуума и общества, и они пользуются ею по своему усмотрению — иногда во благо, иногда во вред себе.

Безусловно, злоупотребление свободой противоречит замыслу Иисуса о человечестве. Но если бы Бог не чтил свободу человека, если бы он силой или авторитетом — одним словом, миметическим образом, — навязывал ему самого себя, он ничем бы не отличался от Сатаны.

Царство Божье отвергает не Иисус, а люди, в том числе и те, кто считает себя противниками насилия лишь на том основании, что они максимально защищены начальствами и властями и никогда не прибегают к силовым решениям.

Иисус различает два вида мира. Первый — тот, который он сам предлагает человечеству. Хоть правила и просты, но он «превосходит человеческое ожидание» по той простой причине, что мы знаем только один мир — затишье в гонении на козлов отпущения, «как мир дает»[61]. Это мир начальств и властей, всегда более или менее «сатанинский». Мир, от которого евангельское откровение нас постепенно избавляет.

Христос не может принести людям подлинно божественный мир без того, чтобы предварительно не избавить нас от того мира, который у нас есть. Именно в этот страшный исторический момент нам приходится жить.

Павел в Послании к Фессалоникийцам определяет фактор сдерживания Сатаны от полного разгула как kathéchon, удерживание Апокалипсиса в двояком смысле, на который указывал Ж. — П. Дюпюи (Dupuy): запирание в себе и удержание внутри определенных рамок.

Речь несомненно идет о сочетании самых несочетаемых свойств, таких как инерция властей этого мира, их неспособность понять откровение Христа, и при этом понятливость и умение адаптироваться в мирских делах[62]. Кроме того, задержка апокалипсиса связана также и прежде всего с поведением тех индивидуумов, которые пытаются отказаться от насилия и охладить пыл жестокости.

Подлинная демистификация не имеет ничего общего с автомобилями и электричеством. Вопреки тому, что утверждал Бультман, она приходит из нашей религиозной традиции. Мы, «современные люди», полагаем, что обладаем интуитивным знанием просто потому, что купаемся в «современности». Эта тавтология, которую мы повторяем вот уже на протяжении трех веков, освобождает нас от обязанности мыслить.

Почему подлинный принцип демифологизации формулируется только в религиозной традиции, в нашей традиции? Разве это не является вопиющей несправедливостью в наш век плюрализма и мультикультурализма? Разве не самое главное — не давать никому повода для зависти? Разве не следует пожертвовать истиной ради мира, ради предотвращения чудовищных религиозных войн, к которым мы якобы подталкиваем всякий раз, когда защищаем то, что считаем истиной?

Пусть на этот вопрос ответит Джузеппе Форнари:

Тот факт, что [в христианстве] мы располагаем таким инструментом познания. который был неведом грекам, еще не дает нам права считать себя лучше их, и это относится ко всем нехристианским культурам. Сила проникновения христианства связана не с какой–то определенной культурной традицией, а с его способностью спасти всю человеческую историю, вбирая в себя и трансцендируя все ее формы жертвоприношений. Именно здесь мы находим подлинный духовный метаязык, способный описать и превзойти