Я вижу Сатану, падающего, как молния - Рене Жирар

* * *

На этой земле истину найти крайне трудно. Появляются даже предположения, что ее вообще не существует. И правда, миметическое нагнетание по определению происходит при согласии всех. При каждом своем появлении оно убеждает всех без исключения свидетелей. Из всех членов общины оно делает лжесвидетелей, неспособных воспринять истину.

Если принять во внимание особенности миметизма, то секрет Сатаны должен быть защищен от любого откровения. Существует два варианта: либо механизм жертвоприношения запускается и единодушно истребляет всех здравомыслящих свидетелей, либо он не запускается и свидетели остаются в здравом уме, но им нечего сказать. В обычных условиях механизм жертвоприношения распознать невозможно. Секрет Сатаны остается неприкосновенным.

В отличие от всех других феноменов, фундаментальной особенностью которых является их внешняя выраженность (само слово «феномен» происходит от греческого глагола phainesthai, что значит: блестеть, проявляться), механизм жертвоприношения непременно скрывается за мифическими значениями, которые сам и порождает. Поэтому здесь мы имеем дело с парадоксальным и единственным в своем роде феноменом.

Неприкосновенностью этого механизма объясняется исключительно уверенная позиция Сатаны до христианского откровения. Хозяин мира считал себя способным навсегда упрятать свой секрет от посторонних глаз, оставить нетронутым инструмент доминирования. Но он ошибался. В конечном итоге, как мы видели, он был «обманут крестом».

Для того, чтобы имело место евангельское откровение, заразительность насилия по отношению к Иисусу должна и не должна быть единодушной. Она должна быть единодушной для того, чтобы механизм воспроизводился, и она не должна быть таковой, чтобы этот механизм мог быть вскрыт. Эти два условия не могут быть исполнены одновременно, но последовательно это возможно.

Именно это со всей очевидностью произошло в случае с распятием. Именно благодаря этому механизм жертвоприношения, наконец, мог быть выявлен.

В момент ареста Иисуса Иуда уже стал предателем, все ученики разбежались, Петр готовился отречься от своего учителя. Миметическое нагнетание, казалось, как обычно достигло точки полного единодушия. Если бы это произошло, если бы насильственный миметизм действительно восторжествовал, не было бы Евангелия или вообще чего бы то ни было кроме нового мифа.

Однако на третий день после распятия разбежавшиеся ученики вновь собрались вокруг Иисуса, в воскресение которого поверили. In extremis производится нечто такое, что в обычных условиях мифа никогда не производилось. Появилось несогласное меньшинство, настроенное радикально против единодушного большинства, которое в данном случае выступает всего лишь как численное большинство — разумеется, подавляющее, но уже не способное, как мы знаем, предъявить универсальную репрезентацию случившегося.

Оппозиционное меньшинство было крошечным и невзрачным, а самое главное, его выступление было запоздалым, так что оно никак не могло повлиять на жертвенный процесс, но его героизм позволил ему не только сохранить результат, но и подвести итоги, которые позже распространятся по всему миру и разнесут губительную информацию о несправедливо осужденных козлах отпущения.

Маленькая группа последних верных была уже более чем наполовину заражена бациллой насилия. Откуда у них внезапно появилась сила противопоставить себя толпе и властям Иерусалима? Как объяснить этот поворот, противоречащий всему тому, что мы до сих пор знали о миметическом нагнетании?

На все вопросы, поставленные в данной работе, мне до сих пор удавалось найти удовлетворительные ответы в чисто человеческом, «антропологическом» контексте, но на сей раз это невозможно.

Для того, чтобы разрушить миметическое единодушие, необходимо постулировать силу, превосходящую заразительность насилия, которой, как мы поняли из данной работы, на этой земле не существует. Дело в том, что заразительность насилия всегда оказывала непреодолимое влияние на человека — до дня воскресения, так что архаическая религия ее обожествила. Древние общества не были так глупы, как нам сегодня кажется. У них были веские основания считать единодушие насилия божественным.

Воскресение было не только чудесным преодолением естественных законов, но и сенсационным свидетельством о появлении на сцене всемирной истории силы, превосходящей миметическое нагнетание. В отличие от него, эта сила не имеет в себе ничего галлюционаторного и лживого. Она не обманывает учеников, а делает их способными увидеть то, чего раньше они не могли увидеть, упрекнуть себя за позорное бегство последних нескольких дней и признать свою вину за участие в миметическом нагнетании, обращенном против Иисуса.

* * *

Что это за сила, побеждающая миметическое насилие? Евангелия отвечают, что это Дух Божий, вторая ипостась христианской Троицы — Святой Дух. Со всей очевидностью именно он берет на себя все эти задачи. Было бы неверным, к примеру, говорить о том, что ученики «вновь овладели собой» — это Дух Божий завладел ими и больше их не отпускал.

В Евангелии от Иоанна имя, данное этому Духу, чудесным образом описывает силу, вырывающую учеников из этой области заражения, которая дотоле была непобедимой, — Параклет.

В других работах я комментировал этот термин, но его значение для понимания этой книги настолько принципиально, что мне придется еще раз об этом сказать. Главный смысл parakleitos ~ это адвокат на суде, защитник обвиняемых. Следует не искать перифраза, который позволил бы избежать дословного перевода, а предпочесть его всем остальным, восхититься его уместностью. Необходимо буквально воспринимать идею, что Дух просвещает гонителей по поводу их деяний. Дух являет индивидууму дословный смысл истины, которую Иисус провозгласил на кресте: «они не ведают, что творят». Следует вспомнить также и о том Боге, которого Иов называл «моим защитником».

Рождение христианства — это победа Параклета над своим визави, Сатаной, чье имя этимологически означает «обвинитель на суде», тот, кто поставлен для доказательства виновности подсудимого. Это одна из причин, почему Евангелия делают Сатану ответственным за всю мифологию.

То, что повествования о Страстях были составлены той духовной силой, которая защищает несправедливо осужденных жертв, чудесным образом гармонирует с человеческим содержанием откровения, которое миметизм позволяет усвоить. Антропологическое откровение не просто не мешает откровению богословскому и не конкурирует с ним, но является его неразрывной частью. Слияния этих двух элементов требует догмат о воплощении, тайна двух природ в Иисусе Христе — божественной и человеческой.

«Миметическое» прочтение позволяет лучше понять это слияние. Антропологическое расширение воплощения не только не затмевает богословие, но и подчеркивает его значение, облекая абстрактную идею первородного греха в более конкретную форму, на что обратил внимание Джеймс Алисон[64].

Для того, чтобы подчеркнуть роль Святого Духа в защите жертв, не будет лишним в завершение параллелизма обратить внимание на два чудесных обращения, произошедших в связи с воскресением.

Первое — это раскаяние Петра после отречения, которое было настолько важным, что его можно считать новым и более глубоким