Лекции о Достоевском - Андрей Николаевич Павленко

Другие подпольщики «горячо» поддерживают Верховенского. А на перекрёстке проекта Щигалёва и дела Верховенского, Достоевским изображается ещё одна любопытная дискуссия. Начинает её, пикируясь с Верховенским, опять всё тот же – «хромой учитель»:

«Нам вот предлагают, чрез разные подкидные листки иностранной фактуры, сомкнуться и завести кучки («пятёрки» – А.П.) с единственною целью всеобщего разрушения (курсив мой – А.П.), под тем предлогом, что как мир не лечи, всё не вылечишь, а срезав радикально сто миллионов голов и тем облегчив себя, можно вернее перескочить через канавку»[297].

Здесь Достоевский описывает провидчески то, что произойдёт с Россией в 20-м веке. Из истории мы знаем, что существовал общественный слой – крестьяне, – который насчитывал к началу ХХ в. как раз почти сто миллионов. Известно также, что Маркс в «Манифесте» называет «крестьянство – «консервативным» и «реакционным» слоем. Поэтому неудивительно, что именно «крестьяне» и стали тем «враждебным классом», уничтожение которого в России вполне завершилось только к концу ХХ-го столетия.

Причём, один из революционеров (Липутин) замечает по этому поводу:

« – Сто миллионов голов так же трудно осуществить, как и переделать мир пропагандой. Даже, может быть, и труднее, особенно если в России…»[298].

И далее, в ответ, один из революционеров (офицер) бросает фразу, которая заслуживает отдельного рассмотрения:

«На Россию-то теперь и надеются – проговорил офицер»[299].

Что это было именно так, подтверждает рассказ, приводимый математиком А.И. Лапиным, о том, как к Бисмарку пришёл Ф. Лассаль и стал рассказывать о «научном социализме». «Бисмарк заинтересовался и сказал: Очень интересная теория. Жаль только, что она не была проверена. Хорошо бы её испытать на каком-нибудь народе, которого не жалко, например, на русских. Бисмарк и не подозревал, что в Симбирске скоро родится мальчик, будущий великий экспериментатор, который и проверит марксову научную теорию на стране, которую не жалко, – на России».[300]

Думаю, именно поэтому Россия становится интересна для европейских революционеров, которые и начинают её рассматривать в качестве полигона для отработки своих идей. И, думаю, именно поэтому симбирское чудовище – В. Ульянов (Ленин), поправляя Маркса, напишет о том, что необходимо искать не страну с передовым отрядом пролетариата, а слабое звено в цепи империализма. И такое звено он находит – в «Российской Империи».

Удивительно, но решение практических задач революционерами, опять, с точностью до десятка лет, предсказывается Достоевским и, опять же, от лица «хромого учителя».

«Видите-с. А так как при самых благоприятных обстоятельствах раньше пятидесяти лет, ну тридцати, такую резню не докончишь, потому что ведь не бараны же те-то, пожалуй, и не дадут себя резать…»[301].

«Хромой учитель» подтверждает слова офицера:

« – Слышали мы и о том, что надеются, – подхватил хромой, – нам известно, что на наше прекрасное отечество обращён таинственный index, как на страну наиболее способную к исполнению великой задачи»[302].

Достоевский превосходно понимал, что весь окружающий «цивилизованный мир» давно находится под властью финансового капитала. Россия оставалась покуда островом свободы от его диктатуры. Именно поэтому, «международное сообщество» – интернационал – подбирало ключи к замку, который бы позволил этот остров захватить и безраздельно им обладать[303]. Поэтому деятельность «революционного подполья» была одной из болванок, затачиваемых под этот замок, с тем, чтобы достигнуть намеченного. Достоевский ясно понимал, отслеживая импульсы в международной политике, что Россия выбрана этими финансовыми кругами в качестве очередной жертвы. Но тем опаснее оказывалась «розовая мечтательность» либералов, типа Степана Верховенского. Они своей либеральной демагогией, по существу, освящали приход и наступление тех зверств, которые исполнены будут революционерами-практиками, типа Петра Верховенского, его же собственного сына…

Вопрос: Бесология П. Верховенского: план конкретных действий

Особенный интерес, с точки зрения понимания «конкретных планов», представляет собой беседа Петра Верховенского с Николаем Ставрогиным, произошедшая по пути домой с обсуждавшегося выше подпольного собрания революционеров.

Каков план Петра Верховенского? Основная задача: – «произвести смуту».

« – Слушайте, мы сделаем смуту, – бормотал тот быстро и почти как в бреду. – Вы не верите, что мы сделаем смуту? Мы сделаем такую смуту, что всё поедет с основ»[304].

А каким образом достигнуть этого «потрясения основ»? И здесь Верховенский, что называется, «открывается»:

«Мы уморим желание: мы пустим пьянство, сплетни, донос; мы пустим неслыханный разврат; мы всякого гения потушим в младенчестве. Всё к одному знаменателю, полное равенство»[305].

У читателя Достоевского может и должно сложиться впечатление, что это написано про наше время, что Достоевский живёт среди нас и просто описывает увиденное. Но ведь это написано было 140 лет назад!

И далее Пётр Верховенский говорит о роли и месте «сверхлюдей» (революционеров):

«Необходимо лишь необходимое, вот девиз земного шара отселе. Но нужна и судорога; об этом позаботимся мы, правители. У рабов должны быть правители. Полное послушание, полная безличность, но раз в тридцать лет Щигалёв пускает и судорогу, и все вдруг начинают поедать друг друга, до известной черты, единственно, чтобы не было скучно. Скука есть ощущение аристократическое; в Щигалёвщине не будет желаний. Желание и страдание для нас, а для рабов Щигалёвщина»[306].

Далее Пётр Верховенский уточняет свою программу:

«…мы проникнем в самый народ. Знаете ли, что мы уже и теперь ужасно сильны!»[307].

И далее следует остановиться в изложении его программы. Причина остановки в том, что в дальнейшем рассказе Петра Верховенского мы сталкиваемся с тем, с чем реальная общественная жизнь столкнулась только в середине 20-го столетия. Я имею в виду «Информационную войну».

Достоевский уже во второй половине 19-го века превосходно понимал – хотя ещё и не пользовался отсутствовавшим в его время термином «информация» – что, поскольку человек есть существо «разумное», то и менять его – потрясать его основы – следует с помощью «идей», или как бы сказали сегодня: «информационно».

Что же может быть изменено в «разумном человеке» такое, которое непременно приведёт к потрясению общественных основ? Ответ может быть только один – ценности[308]. В человеческом сознании должны быть уничтожены, или в слабом случае – поколеблены, те ценности, которые определяют его жизнь. Конечно, аутентичный марксизм возлагал надежды на «объективное» течение общественных процессов, когда один общественный строй (социалистический) сменяет собою другой строй – капиталистический. И что примечательно, когда марксисты в начале 20го века осознали