Лекции о Достоевском - Андрей Николаевич Павленко

В качестве альтернативы, а по сути единственного верного пути, Достоевский предлагал почву – основы народной жизни, которые, если несколько забежать вперёд, суть подлинные ценности, то есть те самые «Боги народа», которые до сих пор позволили ему сохраниться и остаться самим собой, а «Кармазиновым» – нет.

Конечно, автор вправе – как создатель моделируемых им событий – придать повествованию то наклонение, которое считает нужным.

Могу только предположить, что Достоевский намеренно завершает свой роман, по сути VII-ой главой «Последнее странствие Степана Трофимовича». В ней показано как полубеспомощный, полуфантазёр и полумужчина «отчаянно срывается» с насиженного места, быв приживальщиком у Варвары Петровны, и пускается в отчаянное путешествие «в народ». Другими словами, Достоевский нам хочет показать, как наивно и в чём-то неуклюже это первое желание опомнившегося либерала «быть с народом», быть «как народ». В самом деле – барин (Верховенский С.Т.) ушёл из дома пешком[315].

«И вот он сам оставляет её (Варвару Петровну – А.П.) и подымает «знамя великой идеи» и идёт умереть за него на большой дороге»[316].

Почему же именно «на большой дороге»? Потому, что «большая дорога», в отличие от «маленьких» не имеет ни начала, ни конца. И в этом смысле она «содержит идею».

Степан Верховенский «уходит» из привычного мира интеллигентских фантазий и мечтаний. Но, к чему же он приходит? Как мы знаем из повествования, он приходит к заболеванию (простудившись в дороге с непривычки ходить пешком), к евангелию (которое не читал «тридцать лет») и к выводу, своему окончательному выводу:

«Мне ужасно много приходит теперь мыслей: видите, это точь-в-точь как наша Россия. Эти бесы, выходящие из больного и входящие в свиней, – это всё язвы, всё миазмы, вся нечистота, все бесы и все бесенята, накопившиеся в великом и милом нашем больном, в нашей России, за века, за века! Qui, cette Russie, que j’aimais toujours. Но великая мысль и великая воля осенят её свыше, как и того безумного бесноватого, и выйдут все эти бесы, вся нечистота, вся эта мерзость, загноившаяся на поверхности… и сами будут проситься войти в свиней. Да и вошли уже, может быть! Это мы, мы и те, и Петруша…et les autres avec lui, и я, может быть, первый, во главе, и мы бросимся, безумные и взбесившиеся, со скалы в море и все потонем, и туда нам дорога…»[317].

Как видим, интеллигент Степан Верховенский понимает, что «и я, может быть, первый во главе» – бес. Так и есть! По ходу романа мы узнаём, что Степан Верховенский тяжело заболел и вскоре скончался, а его сын – главный «организатор» – Петруша, благополучно уехал за границу с тем, чтобы… «вернуться» из неё в 1917 году в «опломбированном вагоне», в свою очередь с тем, чтобы уж окончательно утопить Россию в крови[318].

Дополнение к девятой лекции

Атмосфера «революционного подполья» со всеми его нечистотами, миазмами и грязью удивительно точно передаётся в письме М.А. Бакунина[319] – С.Г. Нечаеву от 2 июня 1870 г., дело по которому и послужило прообразом «организации» в «Бесах».

В известном смысле, письмо Бакунина к Нечаеву – это документ эпохи. В нём отражены и «общие» (теоретические) настроения, и партийная борьба, и поучения опытного революционера, обращённые к младшему товарищу, и удивительно точные и характеристические описания «революционного дна и подполья» в эмиграции.

С некоторой долей условности, Пётр Верховенский – это и есть С.Г. Нечаев. Что же пишет опытный революционер-анархист Бакунин своему «собрату» в деле разрушения устоев России, временами наезжающему в Швейцарию и использующему «Бахметьевский фонд» Герцена?

Если посмотреть на письмо сторонним взглядом, то в глаза не может не броситься одна характерная черта, сохраняемая и продлеваемая Бакуниным от начала письма до его конца:

Нечаеву, считает Бакунин, следует усвоить «двойные стандарты поведения»: одни – для «Народного братства» (читай: для «революционеров») ; другие – для всех остальных, т.е. для правительства России и её народа.

Вот как живописует их Бакунин:

«Итак, в основании всей нашей деятельности должен лежать этот простой закон: правда, честность, доверие между всеми братьями и в отношении к каждому человеку, который способен быть и которого Вы бы желали сделать братом; ложь, хитрость, окутывания, а по необходимости и насилие – в отношении к врагам».[320]

Так в чём же «ошибка» Нечаева? Его ошибка в том, что он допустил «ложь, хитрость, окутывания и насилие» по отношению к «братьям». А этого делать категорически нельзя. Почему, спросим мы? Потому что «братья», опутанные и связанные ложью и хитростью будут сохранять «революционное единство» только под действием этих внешних обстоятельств и, когда придёт грозный час испытаний – они не выкажут внутреннего единства и стойкости:

«Ведь факт теперь несомненный, мой милый друг, что огромное большинство, попавших в полицейские руки, без особого усилия со стороны правительства, без пыток, всё и всех выдали. Этот грустный факт, если Вы только исправимы, должен Вам открыть глаза и заставить Вас переменить систему».[321]

«Переменить систему» – значит отказаться от иезуитства – хитрости, лжи, опутывания внутри «братства революционеров»:

«…следуя иезуитской системе, Вы систематически убиваете в них всякое человеческое личное чувство, всякую личную справедливость – как будто бы чувство и справедливость могли быть безличными – воспитываете в них ложь, недоверие, шпионство и доносы, рассчитывая гораздо больше на внешние путы, которыми Вы их связали, чем на их внутреннюю доблесть».[322]

Для чего вся эта «методология» поведения членов «братства»? Безусловно, для уничтожения «государства» как системы насилия над человеком. Что же предлагается взамен этой системы? Предлагается фантастическое «братство», которое по замыслу Бакунина будет подчиняться не внешним формам принуждения (законы, министерства, полиция), а внутреннему распорядку. Каждая «братская ячейка» будет осуществлять внутренний контроль за поведением входящих в неё «братьев». Нетрудно догадаться, что весь этот «братский» жаргон и вся эта «братская методология» организации «братской жизни», была заимствована Бакуниным из масонства.

«Отвергая всякую власть, какою властью или, вернее, какою силою будем мы сами руководить народную революцию? Невидимою, никем не признанною и никому не навязывающеюся силою, коллективной диктатурою нашей организации, которая будет именно тем могущественнее, чем более она останется незримою и непризнанною, чем более она будет лишена всякого официального права и значения».[323]

Бакунин достаточно подробно описывает Нечаеву, как следует организовать «многоэтажное братство». Костяк его составят «братья Центрального Комитета» выбираемые из «Народного братства». ЦК – это самый верхний