Омский альманах. Книга вторая - Виктор Григорьевич Утков

Ольга говорит, что дело было во вторую половину лета, после Ильина дня по старому стилю, и ягоды уже начали собирать. Ильин день приходится по принятому у нас новому стилю на 2 августа. Около этого времени поспевает в данной местности черемуха, калина, смородина и рябина. Таким образом, мы приходим к заключению, что интересующее нас событие произошло в первой половине августа, вероятно, в начале второй его декады. Год падения, 1924-й, определяется просто. Ольга рассказывала мне об этом случае в 1933 году, когда ей исполнилось 22 года, а в момент посещения „камня“ ей было, как она хорошо помнит, 13 лет.

Установить место падения, к сожалению, невозможно. Я спрашивал Ольгу о часах выезда из Карманова и приезда к камню. Промежуток времени между этими моментами (около 9 часов) при езде без остановки на хорошей лошади был вполне достаточен для того, чтобы вступить в пределы Большереченского района и сделать там еще боковой заезд к метеориту. Но этим дело и ограничивается. Можно только сказать, что деревня, недалеко от которой упал метеорит, лежит в Большереченском районе, предположительно в его юго-западной части.

Когда я сделал должные выводы из рассказа О. Хохловой, мысль, естественно, обратилась к ее дяде, который мог бы дать более исчерпывающие указания. Но в 1933 году М. Кутеренкина в Карманове уже не оказалось, и розыски его не привели к успеху. А самому мне за истекшие годы не удалось побывать в Большеречье.

Впрочем, время еще не ушло. 400-пудовая железная глыба не могла исчезнуть бесследно и, конечно, еще живет и здравствует ряд людей, знающих ее историю и местонахождение. То, что мы до сих пор ничего не слышали о затерявшемся в глуши метеорите, не является еще отрицательным показателем к его обнаружению. Известный ученый Нинингер, председатель американского общества по изысканию метеоритов, только в 1938 году нашел метеорит, который в январе 1916 года пробил в одном доме крышу, потолок и ушел в пол. А у нас был случай вторичного открытия метеорита в одной университетской коллекции, где он спокойно лежал тридцать лет и три года.

Я надеюсь, что „камень с надписью“ будет разыскан. Тогда найдутся и свидетели полета того огненного шара (болида, который разрешился метеоритом. Если очевидцы укажут на небе начальную и конечную точки пути болида (точка возгорания и точка потухания) по крайней мере для 2-х удаленных друг от друга пунктов, то можно будет вычислить орбиту метеорита и назвать то созвездие, откуда он к нам пришел. Сама космическая глыба подвергнется, конечно, всестороннему исследованию и займет подобающее место в прекрасной коллекции Академии наук. Метеорита с такой большой массой до сих пор нет ни в одном научном собрании СССР.

Когда писались эти строки, я узнал, что недавно Ольга приезжала в Омск. Она за время, протекшее от последнего моего разговора с ней, вышла замуж и, как говорят, довольна и счастлива. Да будет так… Неизвестно, станет ли она рассказывать своему сыну о давнишней поездке к странному камню. Но может случиться, что через полтора десятка лет молодому человеку попадется в руки эта книжка. Он прочтет нашу беседу с вами, читатель, и невольно его потянет в Москву увидеть там метеорит с надписью, на который когда-то, смотрели широко раскрытые от изумления юные глаза его матери.

Виктор Бурмин

ТОБОЛЬСКИЕ ДНИ П. П. ЕРШОВА

Тридцатого июня 1836 года двадцатидвухлетний Ершов вернулся из Петербурга в Тобольск. Шесть лет он пробыл в отсутствии и эти годы были наполнены учением, интенсивной творческой работой, общением с писателями и музыкантами. Автор блестящей народной сказки, восхитившей А. С. Пушкина, Ершов въезжал в Тобольск полным сил, энергии, творческих замыслов, мыслей о высоких гражданских целях, которым он призван служить:

Какая цель! Пустыни, степи

Лучом гражданства озарить,

Разрушить умственные цепи

И человека сотворить;

Раскрыть покров небес полночных,

Богатства выспросить у гор

И чрез кристаллы вод восточных

На дно морское кинуть взор.

Подслушать тайные сказанья

Лесов дремучих, скал седых

И вырвать древние признанья

Из уст курганов гробовых;

Воздвигнуть падшие народы,

Гранитну летопись прочесть,

И в славу витязей свободы

Колосс подоблачный вознесть

В защиту правых, в казнь неправым

Глагол на Азию простерть,

Обвить моря орлом двуглавым

И двинуть в них и жизнь и смерть…

Так писал он еще в Петербурге другу своему Тимковскому. Друзья, прощаясь, поклялись „на жизнь и на смерть“ служить этой цели:

Такая цель! Мой друг, ужели,

Себе и чести изменив,

Мы отбежим от славной цели

И сдержим пламенный порыв!

Ужель, забыв свое призванье

И охладив себя вконец,

Мы в малодушном ожиданье

Дадим похитить свой венец?

Нет, нет!..

Восклицает молодой Ершов. Он призывает на помощь себе „всю силу твердости своей“, и, презирая малодушных „с их целью жизни мелочной“, готов пасть в борьбе, лишь бы не отступить от своих замыслов.

С такой уверенностью, полной надежд на будущее, он приехал в Сибирь. И вот, спустя всего только пять месяцев после приезда в Тобольск, он уже с тоской пишет университетскому товарищу в Петербург: „…здешняя атмосфера тяжела для головы и для сердца. С самого моего сюда приезда, т. е. почти пять месяцев, я не только не мог порядочно ничем заняться, но не имел ни одной минуты веселой“[2]. С этого письма все известия, получаемые от Ершова из Тобольска его друзьями Т-борном, Ярославцевым, Плетневым, полны горьких жалоб на трудную жизнь в „многоскучном граде Тобольском“, которая сковывает творческие порывы, опустошает поэта. Лишь изредка Ершов вспоминает о своих прежних замыслах, утешает себя и друзей:

Други, други! не корите

Вы укорами меня!

Потерпите, подождите

Воскресительного дня[3].

Но „воскресительного дня“ друзья так и не дождались: поэт Ершов быстро угасал в Тобольске. Он все реже и реже брался за перо. В стихах его звучат ноты глубокого разочарования в людях, в себе, он чувствует себя опустошенным и надежда на будущее из пылкого юношеского огня превратилась в слабый огонек безвольных мечтаний:

Когда, покинув мир мечты,

В свое я сердце погружаюсь,

Я поневоле ужасаюсь

Его печальной пустоты.

Как храм, оставленный в пустыни,

Оно забвенью предано;

Без фимиама, без святыни

В нем все