Омский альманах. Книга вторая - Виктор Григорьевич Утков

Н. Г., видимо, объяснялась трагическим концом писателя М. И. Михайлова, что было еще свежо в памяти многих. Известно, что М. И. Михайлов был сослан в Кадаю. Из Кадаи больной писатель выехал на Нерчинский завод к врачу, не получив на это разрешения из Иркутска. В Нерчинске он бывал у горного начальника Дейхмана, который, будто бы, принял некоторое участие в судьбе больного писателя, талантливого поэта-переводчика. Делал это он, вероятно, потому, что родной брат Михайлова П. И. Михайлов управлял Кадаковским рудником и являлся ближайшим сотрудником Дейхмана.

Когда в Петербурге стало известно, что Дейхман проявил заботу о М. И. Михайлове, — Дейхман был уволен без пенсии и без права поступления на государственную службу. Инженер П. И. Михайлов также был уволен со службы, а его больной брат умер в Кадае.

Эта история и побуждала Николая Гавриловича бывать у нас только в отсутствие брата, чтобы последний не подвергся неприятностям по службе за связь с Чернышевским.

Как-то Николай Гаврилович заинтересовался, какие книги я читаю. Увидал он у меня однажды книгу о мормонах, взял ее и говорит: „Не читайте, я лучше вам расскажу сам, откуда эта секта. А эту книгу оставьте. Вы там ничего не поймете, вы еще очень молоды“. Также он советовал мне повременить с чтением работ немецкого историка Шлоссера, говоря, что они трудны для того, чтобы я поняла их.

Однажды Н. Г. взялся помогать нам в устройстве цветочных клумб в саду. Но у нас с ним не было навыка возиться с землей. Мама работала больше одна, а Н. Г., смеясь, говорил: „Мы с вами и чая с шаньгами не заработали“.

Заходит раз к нам Н. Г. и застает нас за вечерним чаем. Вышла в этот вечер из своей комнаты и моя 70-летняя лишенная зрения тетка, родная сестра моего отца. Н. Г., желая, видимо, вызвать ее на разговор, сказал: „Вы, вероятно, много видели на своем веку?“ Она была словоохотливой и начала говорить о старине. И чего только в тот вечер не рассказала тетя! Помню, говорила она о женах декабристов, княгинях Трубецкой и Волконской, которых хорошо знала и много им помогала, когда они жили на Петровском заводе. Рассказывала тетя и о том, что была, когда открыли прииск Кару. Богатейшее золото развязало язык горному начальнику Разгильдяеву, который обещал генерал-губернатору Муравьеву-Амурскому намыть в год на Каре 100 пудов золота, о чем было доложено императору. И сколько мой отец, тогда еще молодой горный инженер, не отговаривал начальника, сколько ни доказывал, что можно испортить прииск, что еще не все оборудовано, что нет продовольствия и помещения для рабочих-каторжан, — разве можно было убедить самодура Разгильдяева! Согнали каторжан, понаделали землянки, поставили караул и началась… не работа, а мучение. Одни бегут, а другие ловят и до смерти забивают плетьми. К тому же начались болезни: тех хоронят, на смену новых привозят… А сто пудов золота все же намыли. Разгильдяев получил награду и оставил о себе недобрую память. Иначе его и не называли, как зверь. Даже родные братья и сестры от него отказались, стыдились считать его своим родственником.

Николай Гаврилович с большим вниманием слушал рассказы моей тети и видно было, что они его глубоко волнуют.

Живя у дьячка и пользуясь относительной свободой, Н. Г. летом часто ходил в лес за грибами. И был такой случай. Набрал Николай Гаврилович, вероятно, шампиньонов. Возвращаясь домой, остановился у какого-то плетня и задумался. Увидел его плац-адъютант Щеголев и крикнул: «Что вы тут стоите, Николай Гаврилович?» — «Да набрал вот грибов и буду дома жарить», — отвечал Н. Г. — «А, ну, покажите, вероятно, все червивые». Посмотрели, а грибов то и нет! Он и не заметил, что растерял их… Смеясь, Н. Г. и Щеголев зашли к нам и у нас еще нашлись охотники посмеяться над таким сбором грибов.

Засиделись они у нас до поздней ночи. На улице было темно и грязно. К тому же Н. Г. плохо видел. Потом Щеголев рассказывал: „Идет он и все смотрит на меня. Я спрашиваю: — что вы все на меня смотрите?» — «Да боюсь, — говорит, — отстать и утонуть в грязи. А смотрю я не на вас, а на ваши погоны: они блестят даже в темноте».

Я уже писала, что самое необходимое Николаю Гавриловичу доставляла тюрьма. Да и требования у него были крайне небольшие. При этом все, что имел Николай Гаврилович, он всегда готов был отдать нуждающимся. Помню, на заводе умер военный врач Лебедев. Его беременная жена и двое детей остались без всяких средств к существованию. Началась бесконечная переписка о пенсии и выдаче денег на проезд в Варшаву. А почту отправляли у нас один раз в неделю и до Иркутска она шла ровно двадцать дней. Когда Н. Г. узнал о бедственном положении семьи умершего врача, то принял в ней самое горячее участие. Он часто бывал в этой семье, ободряя ее, и помогал ей материально.

Но недолго продолжалось общение нашей семьи с Н. Г. Прошел слух о предполагаемом побеге Чернышевского. Начальство всполошилось. Н. Г. опять был посажен в одиночку и очень скверную: было отгорожено небольшое место в конце коридора той тюрьмы, которая находилась в здании конторы бывшего горного правления. Тут было сыро, холодно и тесно. Лучшего места не нашлось, так как все было переполнено заключенными. Щеголев навещал его и там. Потом я слышала, что перед отъездом в Вилюйск Н. Г. передал Щеголеву многое из своих рукописей и просил их сжечь. Не знаю, так ли?

Осенью 1868 года я уехала с моей матерью в Иркутск и навсегда потеряла из виду Николая Гавриловича.

Примечания

1

Метеориты третьей группы — железо-каменные (палласиты) принадлежат к числу весьма редких. Заметим, что из 584 известных к 1938 г. метеоритов с наблюдавшимся падением на каменные приходится 547, на железные — 29 и железо-каменные только 8.

2

12 декабря 1836 года, Т-борну.

3

„Друзьям“, 1837 г.

4

„Храм сердца“, 1846 г.

5

„Историческая записка о состоянии гимназии за 100 лет ее существования“, Тобольск, 1889.

6

„Омская Область“ № 9, 1939 г.

7

Сам Ершов так писал 9 ноября 1846 года Т-борну о своей женитьбе: „Я познакомился с родственниками, видел ее у них, ездил в поле и кончил тем, что стал просить ее руки“.

8

Поэма нигде не опубликована целиком. Рукописный список ее находится в Тобольском музее.