Омский альманах. Книга вторая - Виктор Григорьевич Утков

Во втором письме Ю. А. Девятова рассказывает о своем знакомстве с Ершовым и о встречах с ним. Она часто бывала в доме Ершова вместе со своей сестрой, крестницей поэта. В это время Ершов был инспектором Тобольской гимназии, „его квартира находилась в одном помещении с гимназией. Потом был выстроен отдельный деревянный дом“. По воскресеньям в этой квартире собиралось много детей. Ершов приглашал к себе и слабых учеников. Чтобы не смущать их своим присутствием, он обычно не выходил к утреннему кофе. Слабые ученики, по утверждению Девятовой, учились потом лучше. Это был, вероятно, своего рода педагогический прием, характеризующий Ершова-педагога с очень хорошей стороны.

Ершов часто предпринимал поездки в окрестности Тобольска — под Чувашский мыс, в Ивановское, в Абалак. Вспоминая об одной из таких поездок, Девятова пишет:

„Чудная была поездка с П. П. в Абалак, где, помолившись чудотворному образу, П. П. выходил с нами (детьми) на яр Иртыша и с крутой горы смотрел на дали. Петр Павлович вынимал из бокового кармана увеличительное стекло и, наводя его на солнце, зажигал папиросу… В то время спичек не было“.

Мы можем предполагать, что, именно в одну из таких поездок, правда, значительно раньше — в середине 40 годов, — и зародилась у Ершова мысль написать поэму „Абалак“[8]. Начало второй главы поэмы несколько напоминает картину, описанную Девятовой:

Стоит пустынный Абалак

На крутизне горы высокой,

В ненарушимости глубокой —

Пред ним лесов раскинут мрак.

Вдали громады, их одело

Небес туманной синевой;

Внизу шумит осиротело

Иртыш; он пенится волной.

Невольник грустный, безнадежный,

Давно хребет его мятежный

Рыбак веслом перекрестил

И в волны сети запустил…

Кстати сказать, эти строки лучшие из всей поэмы. В целом поэма „Абалак“ не блещет художественными достоинствами и лишена реалистичности. В ней сильно сказались мистические настроения Ершова.

„Возвращаясь из Абалака, — продолжает Девятова, — заезжали в Ивановское и останавливались у старушки Павловны. У ней был дом в полугоре, с открытым крыльцом против монастыря. Павловна наставляла самовар и приносила кринку молока. Дарья Васильевна[9] хлопотала около самовара, а Петр Павлович беседовал с Павловной. Она была такая радушная и ласково смотрела на П. П. и на нас всех. По отъезде П. П. награждал ее щедро. Вообще П. П. в обращении с людьми был добр, ласков и тих в разговоре. И поступь его была тихая и величественная, внушающая уважение и почтение к нему. Он носил очки в золотой оправе и часто тихо поднимал руку, поправляя их“.

Далее Девятова рассказывает об отставке Ершова.

„Петра Павловича обошли по службе и он, несмотря на многочисленную семью, полный жизни и сил, не говоря жене о намерении[10], подал в отставку и заперся у себя в кабинете. Никуда не выходил из него и не выезжал. В затворе был утешен, когда прислали ему приветствие из Москвы, где поставлен был балет[11] из „Конька-Горбунка“. Этим он радостно поделился с прислугой: „Я еще не забыт!“.

Подтверждение затрудненного материального положения семьи Ершовых мы находим в конце этого письма:

„Когда принесут счета из лавки, Петр Павлович, бывало, положит их за образ Николая угодника и скажет: „Николай заплатит“.

Об издании „Конька-Горбунка“ и связанных с этим финансовых делах всегда хлопотал Николай Никитич Лещов, который много помогал семье Ершовых и после смерти Ершова. Когда Н. Н. Лещов пересылал им гонорар за издание сказки, семья Ершовых „расплачивалась со всеми долгами, оживала и приобретала кое чего“.

Третье письмо начинается характеристикой Ершова. Девятова пишет о нем, как „о светлом, выдающемся человеке“, которого было „весьма приятно слушать“. Далее рассказывается история женитьбы ссыльного поляка Меляновского на дочери Ершова Людмиле Петровне. Этот факт интересен тем, что в известной степени определяет отношение Ершова к людям, враждебным существовавшему строю:

„В 1863 году в Тобольске было много ссыльных поляков. В числе их были люди интеллигентные и образованные. Некоторые из них были приняты в доме Петра Павловича[12]. Мне случалось видеть П. П. беседующим раз в саду летом, за вечерним чаем, с сосланными поляками. Он сидел в отдалении от стола, где пили чай, и разговаривал с поляком Меляновским и другими. Впоследствии первый женился на его старшей дочери. Некоторые люди осуждали Петра Павловича за то, что он принимает у себя поляков“.

Несколько характеризует человеческий облик Ершова и следующий факт:

„Однажды расстреляли (?) в Тобольске (в Подчувашах) разбойника Сметанина и много народу ходило смотреть на это зрелище. П. П. позвал своего кучера и спросил, ходил ли он в Подчуваши. Войцех сказал, что не был. П. П. похвалил его и подал ему за это рюмку вина“…

Интересно также указание на то, что старший сын Ершова — Владимир, воспитанник Омского кадетского корпуса, также занимался поэзией.

В четвертом письме мы находим описание кончины Ершова и воспоминания о его похоронах.

„Похороны были 21 августа[13]. Провожали Петра Павловича все училища Тобольска. Девицы Мариинской школы стояли у дома на улице, в ожидании выноса. Стечение народа было громадное. С музыкой проводили дорогой прах до могилы. Тогда еще не были приняты венки и я несла за гробом букет живых цветов“, —

так рассказывает об этом печальном дне Девятова.

Приписка к этому письму содержит упоминание, что Ершов любил играть на органе — утешая плачущих детей.

Пятое письмо Девятовой посвящено отдельным эпизодам из жизни П. П. Ершова в Тобольске. Вот как, по воспоминаниям Девятовой, жил Ершов в отставке:

„Петр Павлович большую часть дня проводил у себя в кабинете, так что мы (дети) до обеда всегда сидели в гостиной. К обеду он выходил к семье. Шутил с детьми и между блюдами занимался с нами, показывал буквы согласные и гласные… предлагал задачи из арифметики. Вечерний чай, мы, дети, носили ему в кабинет. Петр Павлович сидит там за письменным столом, а то с газетой на диване перед круглым столом, а над диваном его портрет, на котором он изображен курящим, а в дыму его сигары — „Конек-Горбунок“[14].

„Только вечерами, когда он был в хорошем расположении, он выходил в зал, Елена Николаевна садилась за фортепьяно и что-нибудь пела. У меня в памяти осталось „В минуту жизни трудную“ и „По небу полуночи“… а потом мы танцовали и играли, а Петр Павлович или одобрял или делал замечания…

„…Еще помню были у Петра Павловича