Омский альманах. Книга вторая - Виктор Григорьевич Утков

в день рождения Наденьки (дочь Ершова от третьего брака. В. Б.). По обыкновению, посторонних никого не было. Семейный праздник проводили в присутствии семьи. За обедом были только старшие кузины и Наденька с братьями. Петр Павлович был в хорошем расположении духа и за последним блюдом предложил всем младшим поздравить Наденьку, для чего продиктовал коротенький текст:

С днем рожденья, с днем рожденья,

Наша милая сестра,

А мы вместо поздравленья

Прокричим тебе „ура!“

что мы хором и исполнили. Елена Николаевна также подпевала текст, и Петр Павлович присоединился и помог подтянуть „ура“.

Письма Девятовой о Ершове, несмотря на разрозненность и отрывистость сообщаемых в них фактов, представляют собою значительную ценность для понимания внутреннего облика поэта и восстановления внешней обстановки жизни Ершова в Тобольске. Ими еще раз подтверждается стесненное материальное положение семьи Ершовых, бедность внешними событиями тобольского периода жизни Ершова и глубокая религиозность поэта в эти годы. Новым, кроме ряда интересных подробностей, является рассказ об отношениях Ершова с ссыльными поляками. Но не нужно переоценивать этого факта — Ершов в то время был, как мы уже указывали, в отставке, что значительно облегчало подобные отношения. Вообще же, по свидетельствам современников (Ярославцев, М. Знаменский), Ершов всегда был очень осторожен в этих делах. По крайней мере, до сих пор далеко неясен характер связей Ершова с декабристами, жившими в Тобольске. Ценность писем Девятовой заключается еще в том, что факты, рассказанные ею, достаточно ярко рисуют и человеческий облик Ершова.

Письма Девятовой, таким образом, в присоединении ко всем другим материалам по биографии Ершова, помогут нам успешнее разрешить вопрос о внешних и внутренних причинах трагедии Ершова.

Л. А. Яшерова

Н. Г. ЧЕРНЫШЕВСКИЙ НА АЛЕКСАНДРОВСКОМ ЗАВОДЕ

Воспоминания Л. А. Яшеровой о Н. Г. Чернышевском, записанные и обработанные М. В. Мальцевым, относятся ко времени пребывания Николая Гавриловича на Александровском заводе.

Воспоминания не дают сколько-нибудь широкого представления о Н. Г. Чернышевском. Тем не менее они содержат некоторые бытовые штрихи для характеристики гениального ученого и революционера, великого гуманиста.

Хочется на закате дней поделиться теми немногими воспоминаниями, которые сохранила я, несмотря на свои преклонные лета[15].

Начну с описания места моего рождения. Это был Александровский сереброплавильный завод, расположенный в небольшой пади при слиянии двух речек: Газимур и Талман. На завод привозили из рудников серебряную руду, которая тут и плавилась. В числе рудников, доставлявших заводу руду, находились Акатуй и Кадая.

Отец мой, Ант. Ив. Павлуцкий, в годы моего детства был управляющим завода. Он умер, когда мне было семь лет. Здесь, на Александровском заводе, я и провела свое детство.

В начале 60-х годов прошлого века завод был закрыт, а производство переведено на Нерчинский главный завод, где до того времени плавили только золото.

В 1861 году меня, десятилетнюю девочку, увезли в Иркутск и поместили в институт „благородных“ девиц, где я пробыла до июля 1867 года. По возвращении из Иркутска я не узнала завода: все казенные здания, за исключением больницы, были превращены в тюрьмы. Горного управления уже не существовало. Появилось новое комендантское управление, возглавляемое комендантом генералом Кноблох.

Жила я теперь с матерью у брата. Брат был бергмейстером (так тогда называли горных инженеров). Он редко находился дома, разъезжая по рудникам.

В тюрьмах завода содержались преимущественно рядовые повстанцы-поляки, взбунтовавшиеся на работах по сооружению Кругобайкальской дороги. Руководители же польского восстания 1863 года, среди которых были ксендзы, врачи (хорошо помню доктора Дворжечко, Огрызко, Колосовского и др.), томились в Акатуе, где тюрьма была самая ужасная. Она, как и весь рудник, находилась в узкой пади между двух высоких гор и дневной свет почти не проникал в тюрьму. К тому же тюрьма обнесена была высокими палями, которые делали ее еще мрачней.

Одни из заключенных содержались в одиночных камерах, другие на цепях или к ним приковывали тачку, от которой они не могли освободиться ни на минуту. Рудник там был небольшой, но работу все же заключенные производили под усиленным караулом.

В Акатуе был похоронен декабрист Лунин. Бывая там, мы всегда ходили на кладбище, расположенное на очень высокой горе, как все кладбища за Байкалом. На кладбище невольно бросался в глаза крест на могиле Лунина: высокий, черный, четырехконечный (католический).

Кроме рядовых поляков-повстанцев, в тюрьмах Александровского завода находились и „государственные“. Так называли отбывавших каторгу каракозовцев и нечаевцев, в отличие от поляков-повстанцев. Большинство „государственных“ помещалось в той тюрьме, где раньше была полиция. Там же будто-бы содержался первое время и Н. Г. Чернышевский, переведенный из Кадаи еще до моего возвращения на завод. Его я знала уже жившим вне тюрьмы. Он занимал комнатку у дьячка местной церкви. Небольшой домик дьячка стоял против квартиры коменданта и смежно с большой тюрьмой. Комната Николая Гавриловича имела два окна в сторону улицы.

Обед ему приносил из большой тюрьмы староста политических Сурин, сопровождаемый одним конвойным.

Капитан Волынский, смотритель тюрьмы, женился на моей подруге по институту, которая окончила его на два года раньше меня. У Волынских я и познакомилась с Николаем Гавриловичем. Было это так. Получаю я от Волынской записку: „Приходи, сегодня у нас будет Николай Гаврилович Чернышевский, тебе будет приятно с ним познакомиться“. Я воспользовалась этим и сейчас же полетела. Меня интересовал автор запрещенного романа „Что делать?“ О романе я только слышала, но не читала.

Ожидание было томительным. Моя подруга, как и я, ранее Н. Г. еще не видела. Наконец, Н. Г. приходит. Мужа подруги не было дома. Мы немного растерялись: обе молодые, ей 18, а мне 16 лет. Выручил поданный самовар и чаепитие. Николай Гаврилович заметил наше смущение, начал говорить и сам предложил рассказать нам что-нибудь. Начал он со сказки Шехерезады из 1001 ночи, а потом перешел к своей импровизации. Последняя нам больше понравилась, что мы и высказали. Он пообещал нам прочесть и в другой раз свои произведения.

Через полчаса к Волынским пришла моя мать и разговорилась с Н. Г. о своих прежних знакомых из государственных: Петрашевском, Момбели, Спешневе и других. Так мы провели время до позднего вечера. Уходя, Н. Г. обещал, по приглашению матери, зайти к нам.

Я не помню его первого прихода, но бывал он у нас нередко и чаще всего тогда, когда брата дома не было. Нужно заметить, что Н. Г., будучи знаком с моим братом, умышленно избегал бывать у нас при нем. Не бывали никто из знакомых и у самого Н. Г. — хотя у него можно было свободно говорить о чем угодно: конвойный чаще всего спал у дьячка на кухне.

Причина такого поведения