Ангел в доме. Жизнь одного викторианского мифа - Нина Ауэрбах

В этом вордсвортианском романе, построенном на приоритете взаимосвязей, Хетти неявно связана как с более «возвышенной» природой Дины, так и – когда она уравнивается со множеством неодушевленных объектов – со всей тканью жизни, то есть с достаточно двусмысленной, персонифицированной Природой, как она представлена в романе. Две ключевые главы «Адама Бида» называются «Звенья» и «Еще звенья», и ирония здесь в том, что, хотя Хетти отвергает общество, она выступает в романе главным связующим началом. Определение героини через ее «звенья» или отсутствие таковых – инструмент, драматически использованный Готорном в «Алой букве», повлиявшей на «Адама Бида», однако «железные цепи их общего преступления», которые только и оставались у Гестер, по контрасту подчеркивают безграничную связующую способность Хетти:

Узы, связывавшие ее со всем остальным миром, узы из цветов, шелка, золота или из любого другого материала, все были порваны. Здесь же были железные цепи их общего преступления, разорвать которые ни она, ни он не могли. Подобно всем другим узам, они налагали обязательства[233].

Хетти жаждет одиночества выскочки, однако роман не позволит ей порвать звенья, скрепляющие ее с ее миром. Гестер сначала казалась одинокой иконой, на которую глазеют толпы, однако, когда мы впервые видим Хетти в молочне, ее свежесть и пышность уравнивают ее с маслом и сливками; она скорее воплощает свой мир, чем преодолевает его. Как только она принимает роль изгоя и одиночки, само отчуждение превращает ее в эквивалент широкой среды, определяемой «крестной мукой» в пасторальном ландшафте:

Если б на нашу землю пришел путешественник, которому была бы неизвестна история жизни людей на ней, то, конечно, этот символ агонии показался бы ему весьма странным среди этой радостной природы. Он не знал бы, что за этою яблоней, усеянною цветочками, или между золотистою рожью, или под нависшими ветвями леса могло скрываться человеческое сердце, бьющееся от тягостного беспокойства, быть может, молодая цветущая здоровьем и красотою девушка, не знающая, куда бы скрыться от быстро приближающегося позора, имеющая столько же житейской нашей опытности, сколько глупенький потерянный ягненок, блуждающий все далее и далее при наступлении ночи в пустынной степи, а между тем вкушающая самое горькое из горечи жизни.

Вот что скрывается иногда между освещенными солнцем полями и во фруктовых садах, где деревья усеяны цветами, и шум журчащего ручейка, если б вы поближе подошли к одному месту за небольшим кустарником, смешивался бы в ваших ушах с отчаянным человеческим рыданием. Неудивительно, что религия человека имеет в себе столько горя; неудивительно, что он нуждается в Страдающем Боге[234].

Хетти в большей мере, нежели духовно амбициозная Дина, связана с единственным божественным принципом в романе, принципом Бога, трагически ставшего человеком, одиноко страдающим на фоне ироничного цветения природы.

В своем одиноком страдании Хетти достигает той связи с божественной человеческой сутью, которая не дается более благородным персонажам. Тем не менее она так же иронично отождествляется с плодовитостью персонифицированной Природы, как ее представляет Джордж Элиот, и самое главное – именно в той черте, которая часто используется, чтобы принизить ее в наших глазах: в ее отвращении к детям, материнству и вскармливанию, кульминацией какового оказывается ее отказ от собственного ребенка. Упрощенное прочтение этой характеристики может навести на мысль, что миссис Пойзер, вечно кудахчущая над собственным выводком детей, и есть «природная» женщина, представленная в романе, но на самом деле Природа, как и Хетти, – равнодушная мать:

Ведь нас такое множество, и наша участь так различна – можно ли удивляться, что расположение натуры находится часто в строгом контрасте с великим кризисом нашей жизни? Мы дети обширной семьи; научимся же, как научаются такие дети, не ожидать, что о наших ушибах будут много заботиться, а довольствоваться небольшим уходом и небольшими ласками и тем более станем помогать друг другу[235].

Подобно ее собственной матери, Природе, Хетти вскармливает лишь саму себя, являя тем самым бо́льшую преданность конструкции своего мира, чем назойливые адепты абсолютной семейной добродетели. Несомненно, именно благодаря верности Хетти космическому устройству романного мира ее падение способно умалить семью, живущую в мызе, и более обширное семейное сообщество в Геслопе; подобно жене в триптихе Эгга «Прошлое и настоящее», она раскрывает композицию, выводя ее из замкнутости на простор, «от родных и знакомых к чужим»[236]. Структурный потенциал героини еще более значителен, поскольку ее связи с космическими и природными силами являются бессознательными; единственный символ веры Хетти – это зеркало, перед которым она красуется. Однако это зеркало связано с волшебным колодцем центрального формообразующего принципа романа, с инструментом самой писательницы-сивиллы:

Египетский чародей с одною только каплею чернил, которую он употребляет как зеркало, предпринимает открыть всякому нечаянному посетителю обширные видения прошедшего времени. То же самое предпринимаю и я относительно вас, читатель![237]

Зеркало Хетти прямо осуждается как признак тщеславия, однако неявно оно ставится в один ряд с инструментом повествовательного искусства:

Я добиваюсь только одного – дать вам верное описание людей и предметов, как они отразились, как в зеркале, в моем уме. Это зеркало, без всякого сомнения, имеет недостатки… но я тем не менее считаю себя обязанным сказать вам, и как могу точнее, каково это отражение, подобно тому, как если б я находился в ложе свидетелей и под клятвою рассказывал примеры из моего опыта[238].

Вполне логично, что Хетти становится главным союзником писательницы – столь плотно она встроена в романный мир. Как и в случае других образов, которые мы исследовали, ее унижение определяет ее величие. Отождествление Хетти со связующей силой универсума «Адама Бида» и ее образ тоньше и коварнее, чем в других рассмотренных нами романах, поскольку Джордж Элиот, творя в значительной степени изнутри мифа, вместо того чтобы отстоять определенный аргумент извне, не поддается либеральному веянию сделать свою отверженную героиню привлекательной.

Хетти, опороченная и экзальтированная, кажется самой драматичной манифестацией специфически викторианского представления о счастливом падении, и характерно, что, несмотря на всю ее сексуальную привлекательность и обилие взаимодействий с миром природы, она странным образом лишена эротической жизни. Джордж Элиот постоянно напоминает нам, что она амбициозна, но не страстна, а потому заключает в себе еще больший вызов иерархическому обществу. Эта радикальная бесполость отличает британские репрезентации падших женщин, и на первый взгляд кажется, что она еще больше их умаляет. Если вспомнить