Ангел в доме. Жизнь одного викторианского мифа - Нина Ауэрбах

оказывается воительницей, а не кормилицей, она свергает Бога, служение которому она лишь изображает. В роли демонического ангела она становится источником всей творческой силы и сбрасывает маску униженности, когда предрекает наступление апокалиптических новых порядков. В роли старой девы она симулирует покорность, объявив при этом, что мир открыт ее новому завету. В роли грешницы она с презрением отвергает покорность ради апофеоза. Странно то, что все эти бунтарские парадигмы оказываются феминистскими лишь в отдельных случаях. Они присутствуют в произведениях в равной мере мужчин и женщин, в сочинениях как знаменитых, так и малоизвестных, радикальных и традиционных, экспериментальных и популярных. Эти парадигмы не ограничены подпольным кодом угнетенной женской традиции; они пропитывают собой все викторианское воображение. Но как объяснить их расхождение с официальной женственностью, требующей самопожертвования? Что именно господство этих отщепенок, управляемых лишь собственным эго, в сфере воображения говорит нам о канонической обожаемой женщине, у которой не может быть жизни вне семьи?

Если посмотреть на них под правильным углом, все это лишь множество граней одного и того же образа. Подвижная и воинственная женщина – источник спокойного самоотречения, окруженного официальным почитанием; демонический ангел рождается из домашнего ангела. Лозунгом этой книги можно считать замечание Максин Хонг Кингстон: «Возможно, женщины настолько опасны, что им пришлось связать ноги». В викторианском воображении опасность, которую представляли особые силы женщины, привела к пеленанию ног ее официального образа. Феминистские и нефеминистские авторы, писавшие о викторианской Англии, заметили эти путы, однако не увидели, что их источником было представление об угрозе. Предшествующие главы, в которых исследовались знакомые фигуры в контексте новой мифологии, напоминают, что нейтрализованная женщина, как она понималась конвенционально, представляла собой всего лишь специфическое ответвление обширной мифологии, в которой женщина, сильная, первозданная и одинокая, присваивает всю магию, оставшуюся в мире.

Поскольку опасность и подавление – взаимосвязанные составляющие непрерывного процесса, практически невозможно провести различие между «официальными» и «бунтарскими» образами викторианской женственности: восприятие силы невозможно отделить от стремления ее подавить. Если, например, рассмотреть определение женственности, внешне представляющееся репрессивным, мы увидим, что мифы, исследованные выше, подспудно присутствуют и в нем тоже. С точки зрения антифеминистки Элизы Линн Линтон, «женственность» должна означать заслон, поставленный перед стремлением Новой Женщины выйти за пределы ее истинной домашней сферы:

Мы называем женственностью то, как уточненная и культурная леди преодолевает естественную ограниченность чувств и добровольно вникает в обстоятельства болезни и нищеты; как она может помочь страдающим в час нужды; как она смело проживает шокирующий опыт человечества ради высшего закона милосердия; а также женственностью можно назвать то, как она снимает с себя всякое подозрение в грубости, черствости или уродливости, превращая свою жизнь в изысканную картину и прекрасную поэму. Она женственна, когда утверждает свое достоинство; женственна, когда ее высочайшая гордость состоит в сладчайшем смирении, нежнейшем самоотречении; женственна, когда защищает слабого; женственна, когда подчиняется сильному[248].

Самозабвенная служительница, как она представляется Линтон, кажется крайне далекой от эгоистичных одиночек, которым посвящена моя книга. Однако при более внимательном рассмотрении выясняется, что они готовы слиться друг с другом; все, что отличает их, – это надменность линтоновской леди, которая выражает собственные импульсы в нуждах других. Тем не менее она также – подвижное создание, которое определяют глаголы. Викторианский автор этого эссе, пытаясь определить женственность, тяготеет к использованию активных глаголов; даже в консервативном и ограничительном определении женственности. Ее женственная женщина преодолевает, входит, помогает, проживает, снимает, превращает, утверждает, защищает и только потом подчиняется. Она, подобно описывающим ее глаголам, не только активна, она – единственный источник действия. Будучи единственным движущим принципом своего мира, даже в том случае, когда она наконец решает подчиниться, она всегда ведет, но не следует за кем-то.

В соответствии с этим языком первая половина приведенного абзаца из Линтон выдержана в духе одиссеи. Женственность – это не эмоциональное состояние, а цепочка трудных странствий и переходов. Как и в мифе о старой деве, понимаемой в качестве героической изгнанницы, жизнь правильной женщины у Линтон находит выражение в эпосе. Как и у старой девы, ее странствия – не просто перемещения, а преобразование ее самой. Подобно величественным прерафаэлитским ангелам-демонам, она может, хотя и более придирчиво, чем они, расширить свою жизнь, превратив ее в произведение искусства. Ее главные силы – силы Блаженной Беатрис Россетти, которая, обращая свою женственность в блаженство, не нуждающееся в божественном посреднике-мужчине, претерпевает метаморфозу и становится иконой, созданной ею самой.

Женственная леди у Линтон может создать не только саму себя, но и пространство: в процитированном отрывке оно раздвигается, чтобы уместить в себе ее движения в первой половине абзаца, и сообразуется с ее масштабами во второй. Эта способность чистой женщины в понимании Линтон ставит ее в один ряд с падшей. Мир раскрывается или становится ее главной формой – исключительно по ее прихоти. Она – источник собственных метаморфоз, как и метаморфоз всего мира. Хотя эта женственная леди задумывалась как эмблема постоянства женской природы, она, как и наши образцы непокорности, утверждает себя в переменах. Соответственно, даже такой сугубо реакционный теоретик, как Элиза Линн Линтон, воображает женщину подвижной и доминирующей, обладающей силами, позволяющими ей властвовать над собой и своим царством. Здесь объединяются образ из господствующей культуры и образ подрывающий, поскольку лишь сладкоречие Линтон и бесспорный альтруизм создания, описанного ею, – вот что отличает ортодоксальную женственность от ее радикальных коррелятов. В том же смысле наша мифография женственности – не столько вызов викторианской культуре, сколько выражение ее формообразующего видения.

Репрессивный характер викторианской культуры объясняется ее верой в особые силы женщины, в ее мобильность и способность к беспрецедентным переменам, с новым и странным заветом, с неофициальной, но повсеместно провозглашаемой и пугающей мифологией. Эта мифология была неотделима от представлений о власти в реальной жизни. Как напоминает Адриенна Рич, убедительный миф определяется нашим опасливым восприятием известного:

Как однажды заметила классический антрополог Джейн Харрисон, миф – не то, что рождается из воображения «в чистом и первозданном виде» (если такие вещи вообще бывают), скорее он является ответом на среду, продуктом взаимодействия между сознанием и внешним для него миром[249].

Скрытые жизни женщин порождают литературную мифологию, которая затем сама начинает оказывать влияние на женскую жизнь.

Неприступная и казавшаяся бессмертной фигура королевы Виктории воплощала и опасность, и ее устранение. Официальные высказывания Виктории о феминности, возможно, объяснялись несамодостаточной женственностью, однако ее преображенное мифическое присутствие определило, вопреки ей самой, закономерности эпохи. Одно утверждение, касающееся елизаветинской эпохи, намного больше подходит для викторианской: «Женщина-правительница должна пришпоривать феминизм, поскольку ее позиция заставляет