Ангел в доме. Жизнь одного викторианского мифа - Нина Ауэрбах

женщин ставить вопросы об отношении между женственностью и властью»[250]. В девятнадцатом столетии диалектика женственности и власти была вопросом столь важным и общим, столь фундаментальным для литературы, искусства и социальной мысли, что было бы ошибкой определять ее исключительно в качестве «феминистской», как если бы она сосредоточивала в себе интересы одной только группы. В юридическом и социальном отношениях женщины составляли угнетенный класс, однако, независимо от того, оставалась ли женщина в доме, депортировалась в колонии или же слонялась по берегам Темзы, сам ореол исключительности наделял ее основополагающей ролью в культурном воображении[251]. Мощные образы подавления олицетворяли едва сдерживаемую силу, все более грозную, поскольку, в отличие от голодных рабочих, женщина правила одновременно и Дворцом, и домом, находясь при этом во внешней тьме. Приняв на себя власть и в то же время угрозу, исходящую от угнетенного, женщина оказалась в центре мифа своей эпохи – в то самое время, когда была исключена из ее институтов.

Таинственная сила питала жизни выдающихся женщин, сохранивших влияние и сегодня. Было бы излишним упрощением назвать Флоренс Найтингейл, Шарлотту Бронте или Джордж Элиот бунтарками, выступавшими против подавлявшей их культуры, поскольку, когда они приспособили социальную мифологию к собственным биографиям, они превратили самих себя в живые фигуры (personae), которые нам до сих пор небезразличны. Их судьбы остаются по меньшей мере столь же убедительными, что и их произведения, и не только потому, что они одиноко сражались со своей эпохой, но и потому, что эксплуатировали мифологический потенциал женственности, за которую эта эпоха цепко держалась. И если выдающиеся люди достаточно тонко понимали специфику своего времени, чтобы создать свой образ, с оглядкой на идеологию, то, скорее всего, обычные женщины, по-видимому, ощущали то же самое. В своих мемуарах и автобиографических произведениях малоизвестные старые девы демонстративно отдавали дань уважения смирению и тут же превозносили свою способность править. Вникнув в судьбы женщин, которые никогда не были знаменитыми, мы можем заметить в них то же самое осознание триумфа, табуированного, но тем не менее неоспоримого[252]. Мы настолько привыкли к упрощенным представлениям о зажатой, раздавленной, самоотверженной викторианке, на фоне которой гении-современники выглядят еще более ярко, что мы даже не попытались исследовать то, как литературная по своей сути мифология могла пропитывать сознание, если не поведение.

Викторианские персонажи

Как и все живые мифы, наш собственный неотделим от истории, культуры и судеб. Мы выявили неожиданные схождения между мифологией и реальностью, хотя отношение между верой, сознанием и историей невозможно полностью изучить. И если вера не может сохраниться без укорененности в истории, точно так же сложно проработанная мифография женственности не может быть отделена от феномена викторианского религиозного гуманизма[253]. Нам известно только то, что передовые мыслители оставили официальную религию откровения или же сами чувствовали себя брошенными ею; что потеря веры была равноценной нашему кризису идентичности, представляющемуся обязательным обрядом перехода, ведущим к гармоничной взрослой жизни[254]. Нам также известно, что мудрецы девятнадцатого века обратили свою компенсаторную веру на богоподобные возможности человека, но лишь для того, чтобы разочароваться, чего они, собственно, и заслуживали. Мы видели крах религиозного идеала, за которым не было особого триумфа.

Подлинное благоговение перед божественно-демонической женственностью было не единственным контрапунктом к викторианскому кризису веры. Один из популярных вариантов викторианского гуманизма расцвел стихийно, хотя и почти бессознательно, просуществовав по крайней мере до 1910 года: речь о вере в бессмертную жизнь, но не обыденного тусклого человечества, а его преображенной формы, вымышленного персонажа. Если человечество, эта грандиозная и разочаровывающая абстракция, потерпело поражение в качестве объекта почитания, его сущность, кристаллизированная в вымысле, одержала победу. Мистер Пиквик сохранил свою магию спустя долгое время после того, как его создатель был разоблачен как прогнивший идол. Литературные персонажи и викторианская женственность связаны в духовном ландшафте, поскольку символизируют подлинную, пусть инстинктивную и почти не сформулированную, веру в метаморфический потенциал преображенного человечества. Отмахиваясь от фатальных компромиссов викторианской религии, мы не замечаем насыщенной стихийной жизни этих неофициальных верований.

Самоосвящение литературного героя с наибольшей силой заявляет о себе в нерелигиозном комментарии. Так, статья в прессе, посвященная роману «Роб Рой» Вальтера Скотта, на самом деле оказывается гимном союзу женственности и литературного персонажа. В обращении журналиста Т. Э. Кеббела к героине Вальтера Скотта Диане Вернон благоговение перед грандиозной и самодостаточной женственностью перерастает в прославление вымышленного персонажа, чья живая человечность пребывает в процессе магического самопревращения. Представление Кеббела о содружестве могущества женственности и величия персонажа, в котором они освящают друг друга, – более непосредственное выражение религиозного гуманизма, чем официальные положения англиканства или агностицизма.

Статья «Диана Вернон» не позиционируется как статья религиозная[255]. Как и большинство работ викторианской литературной критики, она представляет собой трепетное исследование грандиозного обособленного персонажа, извлеченного из текстуального медиума. Сильнейшая концентрация на никогда не существовавшей фигуре может казаться наивной или эксцентричной. Однако подобные акты эстетического идолопоклонства произвели яркие, причем достаточно разные, варианты культа, кульминацией которого представляется Фрейд, переходящий от клинической истории своей любимой и ненавидимой, наполовину выдуманной Доры, к историям измученной героини Ибсена Ребекки Вест. Научный, или кажущийся таким, лексикон скрывает то же благоговейное уважение бесконечной вариативности персонажа. В своем прославлении героя, выходящем за рамки текста и контекста и в ассоциации с одиноким величием женственности «Диана Вернон» весьма типична.

Диана Вернон изображена как многомерная фигура с определенным диапазоном решений и идентичностей, не ограниченным ее ролью в романе Скотта. Ее жизнь настолько богата, что в статье ни разу не упомянут сам роман «Роб Рой»; его сложные интриги показаны лишь в той мере, в какой они отражаются на Диане. Она одна по-настоящему обладает прошлым и будущим, проявляющимися в запутанной последовательности времен: «Стала бы она говорить так после того, как узнала, что она его любит?»[256] Чтобы свести вместе все эти многочисленные возможности, статья выдумывает «истинную» Диану с идентичностью, не ограничивающейся обстоятельствами, предложенными для нее Скоттом:

Таким образом, Диана Вернон была, по сути, подлинной девушкой. Какой бы она ни оказывалась порой, быстрой или медленной, оригинальной или обычной, добродетельной или порочной, она всегда оставалась самой собой и никогда бы не поставила под угрозу свое самоуважение ради того, чтобы называться «забавной». Это и была ее истинная природа. Однако даже она могла бы пострадать от жизни, которую была вынуждена вести, и от компании, в которой была вынуждена оставаться, если бы не те самые обстоятельства, которые сделали ее положение столь болезненным[257].

Вера Кеббела в реальность Дианы как отдельной сущности сегодня