Великая Северная война - Алексей Геннадьевич Шкваров

всего имели отношение к военнопленным), особого успеха не имели. При этом периодически условия содержания пленных ужесточались, в чем, впрочем, шведская и русская стороны словно соревновались между собой. Так, сохранился указ Петра I «О бритии голов и бород у шведских пленников», изданный в связи с тем, что «в Свейском государстве у наших пленных российских остригают и бреют с головы волосы догола»{330}. И даже после подписания мира запрещен был отъезд в Швецию пленным, которые сменили веру, а также их русским женам и детям, рожденным в браке{331}. Многие из-за этого остались в России{332}.

X. Кувая отмечает то, что в опустошении Эстерботнии была виновата не только русская армия. Части Армфельда также требовали от населения фураж и продовольствие и изымали необходимое твердой рукой. В этом смысле особенно отличились кавалеристы под командой Рейхольда Юхана де ла Бара (Делабарре), хотя утверждается, что действовали они все-таки не столь масштабно, как русские{333}.

С другой стороны, надо признать, что опустошение Эстерботнии отчасти было ответной мерой, во-первых, за нападения шведов и финнов на русские войска, во-вторых, за вторжения на Русский Север. В феврале 1714 года два десятка финнов совершили нападение на русскую часть, расквартированную на пасторском дворе в Оривеси. Трех солдат убили, тринадцать взяли в плен, многие в панике разбежались и замерзли в лесу{334}. В марте-апреле 1718 года был совершен 22-дневный откровенно грабительский рейд шведского отряда под командованием майора С. Энберга по селениям приграничных Панозерского, Ребольского и Ругозерско-го погостов. Только в Панозерском и Ребольском погостах шведские и финские солдаты изъяли у крестьян около 6000 пудов зерна, угнали более 700 голов крупного и мелкого скота, забрали 228 сетей и неводов, до 3000 аршин холста и много другого имущества. Грабежи сопровождались поджогами домов и убийствами мирных жителей. В 1719 году случился «зеркальный» ответ русских — драгуны Нарвского полка опустошили несколько финских приходов.

Финский историк Г. Вилкуна сообщает, что осенью 1714 года по приказу начальника бригады драгунских полков генерал-майора Чекина были собраны для уничтожения сотни финнов, и лишь благодаря вмешательству одного армейского полковника, имя которого не названо, Чекин изменил свое решение и отправил всех на работы в Южную Финляндию{335}. Г. Вилкуна почему-то называет Чекина «казачьим генералом», но никакого отношения к казачеству Федор Гаврилович Чекин не имел{336}.

Однако это вполне объяснимая ошибка — абсолютное большинство финских преданий, связанных со временами Северной войны, упоминает в первую очередь не драгун, а казаков. Им вторят шведские историки: «В сентябре 1714-го казаки пришли в Гамла-Карлебю... В Гамла-Карлебю людей забивали, как скот, так что кровь и трупы были видны повсюду на улицах. Все ценное забиралось врагом. Они даже залезли на приходскую колокольню, чтоб снять колокола, но взяли только маленький часовой колокол»{337}. А между прочим, в 1714–1715 годах в районе Гамла-Карлебю был расквартирован корпус под командованием Р. Брюса, состоящий в основном из конницы только что упомянутого драгунского генерал-майора Ф. Чекина. Сколько под началом Чекина было казаков, точно неизвестно, но можно предположить, что около 1000 человек. Перебежчик Спиридон Вокрионов сообщил шведам надопросе в конце 1715 года о примерно 500 казаках{338}, но цифра, судя по всему, неточна.

Всего в армии, которая действовала в Финляндии, находилось около 1900 казаков — с учетом высадившихся в 1713 году с Апраксиным, прибывших с Волконским и позднее с Чернцовым. Таким образом, казаков было относительно немного, в пределах 5–10 процентов от всего численного состава. Это не мешает историкам все те действия, которые условно можно отнести к «военным преступлениям», связывать исключительно с казаками{339}. Причину такого отношения мы видим в том, что именно казаки, принципиально отличающиеся от других солдат русской армии, поражали воображение мирных жителей. Они действовали согласно тактике, которую выработали за столетия войн с кочевниками: появлялись неожиданно, часто ночью, со свистом и криками, сразу со всех сторон, поджигали дома. Вкупе с необычным внешним видом — разнообразие в одежде, вооружении, наличие бород — по сравнению с регулярными драгунами, это производило поразительный эффект и запоминалось надолго; население панически боялось казаков.

Важен эпизод, отмеченный X. Кувая, об изъятии в 1714–1715 годах в Эстерботнии из церквей 25 колоколов, 8 канделябров и 8 паникадил{340}. Эти трофеи действительно могли весьма заинтересовать казаков. При Петре, который преследовал цель искоренения или, по крайней мере, уменьшения влияния старообрядцев среди казаков, в областях их компактного проживания началось массовое переоборудование имеющихся часовен в церкви и строительство новых храмов. Привезти из похода богатые дары для своих храмов было не только традицией, но почти обязанностью для казаков, и это, разумеется, поощрялось русским военным командованием. Сохранилась официальная инструкция Ф. Μ. Апраксина?. Брюсу от 16 сентября 1714 года: «Во всех уездах и у кирок, что найдутся паникадила, меди, колоколов, брать на Государя»{341}. Заодно с лютеранскими церквами разграблению подвергались и жилища пасторов — наиболее зажиточных жителей финских деревень. Большинство из них бежали в Швецию еще в начале русского вторжения, бросив жилища и имущество. О. Турпейнен говорит о многих епископах, около сотни священников и по меньшей мере 72 капелланах{342}. Таким образом, получается, что наиболее потерпевшими в финских деревнях оказывались пасторы. И те, кто уехал в метрополию, и те, кто остался в Финляндии, живописно рассказывали и письменно свидетельствовали обо всех ужасах войны, связывая их в первую очередь с казаками.

Утверждается, что, приходя в деревню, «казаки убивали тех, кого там встречали, насаживали на пики или рубили своими длинными саблями. Не щадили даже детей, убивая их жестоким образом. Их или пронзали пиками в колыбелях, либо вынимали из колыбелей и ударяли о стену так, что разлетались мозги по сторонам... Если казаки находили какого-нибудь подростка или юношу, то его забирали в плен в Россию»{343}. Такие предания сохранялись в народном фольклоре и затем превращались в официальные документы, которые, как правило, составлялись пасторами. Николаус Эймелиус из прихода Стур-Кюро сообщает о сожжении в печи 40 крестьян из деревни Лумийоки и 120 — в Пюхайоки, Эрик Фант из Педерсера — о 232 крестьянах, убитых или погибших вследствие жестокого обращения с ними, Виландер из деревни Уппяри — о 120, похороненных в общей могиле. В Юли-Каннус, капелланском приходе прихода Дохтео, русские, по заметкам викария Юхана Агриландерса, убили 36 человек и т. д.{344} Приходские списки в Финляндии — это единственные документы, свидетельствующие о разорении страны во время русской оккупации, и вполне естественно предположить, что большинство из них тенденциозны.