Великая Северная война - Алексей Геннадьевич Шкваров

Немалую роль во всем этом сыграло противостояние православия и лютеранства. Православная церковь считала лютеранство лжехристианством — прежде всего исходя из иконоборства, характерного для шведских войск на территориях с православным населением{345}. Протестантская церковь платила той же монетой, называя русских ассирийцами, а царя Петра незаконнорожденным сыном Навуходоносора и сравнивая положение финнов с египетским рабством{346}.

Впрочем, в казаках вряд ли существовала особая религиозная ненависть к лютеранам. Среди них было достаточно старообрядцев, которые считали никониан, в том числе самого Петра I, антихристами, и православная пропаганда, объявлявшая шведов и финнов еретиками, напоминала казакам о том, что говорили им старообрядческие священники — но только в отношении Петра 1 и всех его нововведений. Учитывая большой процент приверженцев старой веры среди казаков, можно предположить, что их отношение к священникам, сопровождавшим регулярную русскую армию, не было, мягко говоря, доверительным. Возможно, поэтому в казачьих полках в отличие от других частей не ввели должность полкового священника{347}.

Что касается зверств, приписываемых казачеству и вообще русским, то их следует рассматривать только в контексте времени. Так, эпизоды в Пюхайоки и Лумийоки с сожжением людей вместе с домами (только не в печах, конечно) укладываются в общую картину эпохи. В случае получения вооруженного отпора и наличия потерь казаки вполне могли, дабы не рисковать собственными жизнями при штурме, поджечь строение. Аналогично поступал с французами в кампанию 1812 года, сто лет спустя после Северной войны, знаменитый партизан Денис Давыдов{348}.

X. Кувая отмечает, что нет абсолютно никаких доказательств того, «что русские отрезали женщинам груди и насаживали младенцев на изгороди»{349}. Крупнейший финский историк Матти Клинге вообще полагает, что за исключением Эстерботнии, единственной провинции, где развернулась партизанская борьба и репрессии имели место, российские оккупационные власти проводили гуманную политику{350}. Однако миф о «зверствах» был, как ни сгранно, на руку и русскому командованию — как действенный аргумент «убеждения» противника.

В отношении пыток, применяемых к пленным или местному населению, о которых сообщают все без исключения историки, можно сказать просто: пытка в петровской России была узаконена и применялась к «повредителям» государственных интересов без всякой пощады. Естественно, что финский крестьянин, отказывавшийся выдать фураж и продовольствие русской армии по универсалу или без него, а равно бежавший в лес, то есть уклонившийся, тоже становился «повредителем». Пытка была в России настолько обыденным делом, что никто даже об этом и не задумывался{351}. Казаки не были исключением и к физической боли относились с безразличием. В истории можно найти достаточно примеров, когда они сознательно засылали к противнику перебежчиков с ложными сведениями, зная, что обрекают последних на нечеловеческие пытки, но будучи уверены в том, что они их вытерпят{352}.

В тех случаях, когда рассылались универсалы и местные жители должны были, согласно этим документам, передавать русским войскам провиант, любое неподчинение могло привести к жестким действиям. Вот распоряжение Ф. Μ. Апраксина полковнику Савелову по поводу сбора контрибуций: «...которые ничего не платили и сказывают, что платить нечем, править на старостах, и брать все, что найдешь, без остатку»{353}. Глагол «править» означает битье до тех пор, пока не будет покрыта недостача.

По мнению финского историка Вальтера фон Коскуля, командиры русских подразделений смотрели сквозь пальцы на насилие, чинимое солдатами и казаками{354}. В этом нет ничего удивительного, ведь «инструкции» по разорению часто исходили от самого царя. Вступивший в силу в 1715 году «Артикул воинский...» определял наказание лишь в том случае, когда насилие осуществлялось «без позволения или указу». Если же следствие начиналось, то довольно часто оно имело формальный характер. Например, уже упоминавшийся полковник Греков, как сообщает X. Кувая, ссылаясь на документы из канцелярии графа Апраксина, привлекался к трибуналу за то, что в 1714–1716 годах четырежды вопреки приказу посылал грабить провиант в Эстерботнии, но при этом благополучно продолжал командовать Вятским драгунским полком{355}.

Нравы и обычаи войны не очень-то менялись и в дальнейшем. Так, указ императрицы Анны Иоанновны от 22 мая 1735 года говорит о том, что военнопленные (а именно в таком качестве рассматривались угнанные мирные жители), вывезенные в Россию, должны оставаться «за теми людьми, за кем они в подушный оклад записаны»{356}.

Между тем на самом крайнем севере между жителями приграничных районов соблюдалось перемирие. Об этом свидетельствует ганноверский резидент в России Христиан Вебер, который отмечал в своих записках, что «в главном городе Ла-понии Коле, где сходятся границы шведских, датских и русских лапонцев, эти различные народцы в продолжении всей войны жили между собой дружелюбнейшим образом и не переставали вести торговлю друг с другом»{357}. В годы войны отмечалось даже оживление приграничной торговли. Например, зимой 1711 года из России в Каяни было привезено 5000 аршин домотканого полотна — сермяги. Серьезному испытанию крестьянское перемирие подверглось весной 1712 года, когда шведский инспектор незаконно конфисковал большую партию товара, привезенного из-за восточного рубежа. Усилиями сторон конфликт был вскоре урегулирован, и в январе 1713 года торговля возобновилась{358}.

С 1718 года война переходит в кабинеты, и томительные беседы прерываются лишь отдельными демаршами русских войск, главным образом флота, дабы предоставить новые аргументы в споре. Шведы, не имея возможности для подобного ответа, отчаянно интриговали, пытаясь склонить на свою сторону другие заинтересованные страны и делая вид, что это им удается. В мае начались переговоры на Аландских островах. Русские представители А. И. Остерман и Я. В. Брюс получили четкие инструкции от Петра Великого — «Генеральные кондиции к миру». Они включали следующие условия: Карелия, Лифляндия, Ингрия, города Рига, Ревель и Выборг остаются во владении России. Граница должна проходить по реке Кюмень на крепость Нейшлот и далее по старой границе, утвержденной еще Столбовским миром.

Вернувшийся в Швецию король Карл как будто не замечал действия русских в Финляндии. Он не спешил вернуться в столицу, а расположился в Лунде. В 1716 году шведская армия воевала в Норвегии, взяла Кристианию (Осло), но, потерпев неудачу под крепостью Акерсхус, вернулась домой. Из Штральзунда, где король задержался на целый 1715 год, он прибыл не один, а с вновь назначенным министром Георгом Генрихом фон Герцем, голштинцем, чья судьба тесно переплелась с королевской в последние годы жизни Карла. Герц и представлял интересы Швеции на Аландах. Он постоянно уезжал к королю, якобы за новыми инструкциями, затягивал время, менял условия и требовал их уточнения. То шведы хотели участия русских войск в операциях против Дании, то требовали возвращения Кексгольма. Лишь