Моя жизнь и мои путешествия. Том 2 - Ной Мышковский

из наших, который рассказал о борьбе еврейских рабочих за еврейское и всеобщее освобождение и указал на Землю Израиля, как будущую еврейскую землю, где будет решён еврейский национальный вопрос. Выступало ещё много ораторов, и все говорили с гневом о прошлом или с энтузиазмом о радужных перспективах рабочего класса всего мира. Никогда не забуду речь китайского представителя: «Я рабочий, ты рабочий и он рабочий». Все мы проданы капиталистам. Мы все братья великой рабочей семьи. Сейчас всё принадлежит капиталистам. Они живут в достатке, а мы с жёнами и детьми голодаем. Но уже близится время, когда все мы будем иметь значение, и Первое мая каждого года приближает нас к этому счастливому времени. Да здравствует Первое мая, да здравствуют рабочие всего мира!»

Поскольку у нас было «так интересно и живо», а наверху богатые не имели оркестра и не знали, как танцевать, к нам спустилась буржуазия. Даже итальянский консул, капитан и итальянские шансонетки незаметно прокрались в наш ярко освещённый зал. И пусть Бог рабочих не накажет нас за наши великие грехи. Играл оркестр, и многие из нас танцевали с девушками и женщинами из буржуазии, даже с шансонетками. Мы предоставили шансонеткам распевать свои гражданские итальянские песни, и даже вместе с буржуазией ели из буфета и утопали в пролетарском вине. Финал уже был совсем не пролетарским.

Мы давно покинули Малаккский пролив и вошли в Бенгальское море, которое является частью Индийского океана. А на третий день нашего путешествия в районе Бенгалии море стало настолько бурным, настолько буйным, что я всё время думал, что наш старый корабль «Триест» этого не выдержит. Море выглядело бескрайним пространством, окружённым водными горами и водными могилами. Страшные волны, словно разъярённые, били по нашему кораблю, который замедлил ход и изо всех сил боролся с волнами. Все верхние палубы были залиты водой, и вода поднималась каждую секунду и едва не погубила наши вещи, мебель, сундуки, чемоданы и всё, что у нас было наверху. И трижды перекатывалась через борта корабля. Нас постигла огромная беда, четверть нашей партии заболела. Слегли, и каждый считал, что настал его последний час. Жизнь на корабле изменилась. Люди больше не пели. Ни дел, ни концертов. Стало очень тихо. Так продолжалось три или четыре дня, пока море не стало спокойнее, небо не прояснилось, а солнце снова не засияло. Мало-помалу народ стал вставать с коек, выходить из кают и возвращаться в колею корабельной жизни. Евреи снова взялись за ученье, веселятся, изучают Землю Израиля и поют наши песни. После первого мая итальянские матросы стали ещё более дружелюбны. Наша близость как-то сильно выросла. Они приводили нашим детям обезьянок и щенков, а нам приносили много вина, воды со льдом и нередко вкусную еду из кухни. Мы с ними стали как одна семья. Немецкие военнопленные тоже были нам очень благодарны, но уж слишком нам льстили. И ещё до того, как мы приехали в Коломбо, я уже хорошо узнал этот город. Матросы много рассказывали нам о нём и объясняли, что нам будет там интересно увидеть. Мои индийцы, сами уроженцы Коломбо, знакомили нас с местной жизнью, которой отличается Коломбо, а один из них, резчик по слоновой кости, предложил мне быть там моим проводником и всё мне показать.

Через три дня мы будем в Коломбо, и мы снова очень радовались путешествию на корабле в эти дни. Дни тянулись как сумасшедшие. Каждое утро кто-то из нас кричал: «Уже три дня», «уже два дня», «ещё один день». Это означало, что остался ещё один день, чтобы добраться до суши и остановиться там.

Корабль был битком набит пассажирами. Особенно внизу, где жили беднейшие, кажется, всего мира: китайцы, японцы, малайцы, индийцы, все они безработные. Им суждено было умереть с голоду в своих родных городах, прежде чем они решили искать своё счастье в чужих странах. На нашем корабле было установлено, что эмигранты каждой нации занимают отдельное место, вернее, отдельное обособленное помещение внизу в трюме. Там темно, сыро, душно и просто нечем дышать. Никаких кроватей, столов, скамеек им не дают. Они спят на своих тюках, на сундуках с вещами, спят на мокром, вонючем полу. Так спят сотни мужчин, женщин, детей, старых и молодых, растерзанные, голодающие. Как они спят там, где даже присесть негде, одному Богу известно. Тем не менее они устроились там, как того требует их образ жизни. Они устроили там свои кухни, свои буфеты, даже свои игры, даже места для курения. Разные нации не смешиваются одна с другой. Каждая нация — это отдельный мир.

И там внизу постоянный шум, крики, смех, плач…

А самой красивой национальной группой, на мой взгляд, была еврейская, да, наша группа халуцим. И она же была самой интересной. Еврейские халуцим из Сибири, Маньчжурии и Китая, умные, молодые, увлечённые великим идеалом, который наполнял всё их существо. Они собирались проложить путь еврейскому народу в Землю Израиля, они собирались стать земледельцами, строителями домов, укладчиками асфальта, камнерезами, искоренить малярию на свободной земле, создать великие национальные институты, создать политические, культурные и экономические возможности для большой еврейской эмиграции от постыдной и вредной, опасной жизни в изгнании к новой жизни на свободной еврейской родине.

И недаром многие из самых именитых пассажиров первого класса приходили, чтобы познакомиться с нами и провести с нами время, обсуждая возможности еврейской страны в Земле Израиля. И даже сам капитан часто любил проводить со мной время в разговоре о жизни евреев в различных частях света и о решении еврейского вопроса.

А мой помощник капитана — еврей-итальянец проявлял к нам столько любви, столько тепла, словно он один из нас. Он часто показывал мне мой подарок — почтовую марку Израиля, которую он завернул в бумагу, и хранил в нагрудном кармане как священный предмет. И вот, к нашей великой радости, перед нами предстали берега Цейлона. Матросы сказали нам, что завтра утром мы уже будем в Коломбо — его столице. Мы уже близко к берегу. Мы уже видим цейлонские леса, поля, сады, деревья, деревни — чудесная панорама и всё залито ослепительным светом. И вот вдоль берега, параллельно нашему кораблю, бежит поезд, оставляя после себя густой чёрный дым. Утром мы бросили якорь в нескольких милях от города. Здесь нам придётся подождать, пока придут английские чиновники порта, чтобы осмотреть наши паспорта и визы, а также оценить наше состояние, и только тогда нам будет разрешено войти в цейлонскую бухту.

На