Повелитель Стихий. Том 3 - Сергей Полев

— Ты сидел у меня под замком, когда эту штуку заносили за стену. Насчет алиби можешь не волноваться. Меня интересует другое. Ты же их господина живьём видел? Эллариев, в плане. Рассказывай.

Смотритель обмяк и долго молчал, глядя на диск. Потом заговорил, и голос у него сел.

— Только один раз, ваша милость. Он тогда уцелевших собрал у цитадели, речь держал. Здоровенный. Другие эларии рядом стояли, так он их всех на голову выше. Лицо… не помню я лицо, двадцать лет прошло. Но страшно было жуть.

— Дальше.

— А чего дальше. Не помню ничего больше, — Багра передёрнуло. — Я вам так скажу, ваша милость. Одно ясно точно — они не уйдут. Жила. Они за неё всё это время держались, и так просто покинуть кормушку откажутся.

Это я и сам прекрасно понимал. Очень жаль. Не то, что не уйдут, а то, что ничего нового не узнал.

Артефакт отправился в карман, уже безобидный: кристалл из лунки я выкрутил первым делом, ещё в башне. Таскать по жилой крепости работающий манок на тварей меня не тянуло совершенно.

Наверху, на крыльце цитадели, меня ждало морозное утро с дымкой в небе. Крепость к этому часу уже продрала глаза после вчерашнего пира и жила в обычном ритме. У колодца гремели вёдра. С плаца доносился голос Герты, гонявшей утреннюю смену, а Брамс уже копался в тягаче на грузовом дворе. Идиллия.

Я сел на перила и разложил всё по полочкам.

С волнами тварей покончено. Брусок лежит у меня в кармане мёртвой головешкой, приманивать больше нечему. Подбросят второй? Пусть попробуют — агентуры в крепости не осталось, дозоры удвою, а любую чужую стихию внутри стен я смогу найти за несколько часов

Да и думаю, больше эларии пользоваться этой тактикой не будут. Сорок новых стволов и стенобой на башне. Плюс туша под стеной, для наглядности. Еще одна волна тварей успеха не принесет.

Но что тогда они будут делать? Уйти они не могут — жила. А вот ждать могут годами — терпения у этой публики больше, чем у меня кристаллов. Чего мне совершенно не хотелось.

Развивать город, в любой момент готовясь к подлянке со стороны элариев — сомнительная затея.

Значит, надо их спровоцировать. Сделать вид, что у меня проблемы, дать повод. Слабость, в которую поверит старый зверь, давно отвыкший верить.

Сами они такой повод искать будут долго.

Поэтому повод им обеспечу я. Посмотрел на восточную стену, на свежие скобы поверх залатанной трещины, и улыбнулся. Проходивший мимо караульный от этой улыбки сбился с шага и на всякий случай перешёл на другую сторону плаца.

Правильно сделал.

Для начала мне нужно было в Кельдор. Выехал я следующим утром.

Дикий барс домчал меня до города за день, и это был день сплошного удовольствия: зверь дорвался до настоящего бега, Центурион дрых у меня за пазухой, а я успел обдумать список дел. У ворот Кельдора удовольствие кончилось. Часовой на вышке при виде нас выронил бинокль, внизу заклацали затворы, и минут пять я въезжал в город под дулами, объясняя, что всадника на барсе зовут Реймонд и кушать людей он сегодня не планирует. Барса пришлось оставить у ворот. Судя по морде, кусок стены с двумя часовыми он посчитал своим ещё до того, как я спешился.

Первым делом я пошёл на станцию, к телефону.

— Живой! — Эмилия выдохнула так, что мембрана хрустнула. — Три недели, Рей! Три!

— Тут со связью беда, я предупреждал. У нас тишина, скука. Хозяйство, бумаги. Вчера вот котёл чинили.

— Котёл, — повторила сестра тоном, каким обычно говорят «ну-ну». — Про капли, надеюсь, не забываешь?

— Дважды в неделю, как штык. Кстати о каплях. Либо скажи рецепт, либо вышли новую партию почтой, до Кельдора, на моё имя. Флакона три.

— Три⁈ Ты же говорил, тишина!

— Тишина. Просто длинная.

Эмилия ещё немного пошумела, вытребовала с меня обещание звонить хотя бы раз в неделю и всё же рассщедрилась на рецепт капель. Обещание звонить я дал не моргнув: до ближайшего телефона отсюда день пути на барсе, но такими мелочами расстраивать сестру незачем.

Со вторым звонком вышло громче.

— НАСТАВНИК РЕЙ! — заорала трубка с таким восторгом, что дежурный по станции обернулся от своего окошка. — Вы живы! Я знал! Я говорил Лерке, что вы…

— Тобиас. Тише.

— Да! Тише! — гаркнул Тобиас на пол-октавы громче. — Я весь внимание!

— Я по делу. Мне нужен экстракт двойной перегонки, ускоряющий наполнение сопряжения. Ящик.

— Двойной перегонки? — Тобиас завис секунды на три. — Это вообще-то не по нашей части… А! У мамы для полигона стоит! Достанем!

— И лечебных. Сколько мать отпустит.

— Наставник… вы там целы вообще⁈

— Целее всех. Это про запас.

— А зачем вам ящик? Вы что-то затеяли, да? А можно я…

— Нельзя.

— Я же ещё даже вопрос…

— На него тоже нельзя. Тренируйся. Как выйдешь на третью грань, обсудим твои вопросы.

Уж прости, толстяк, но время не ждет. Еще доведется нам с тобой завести светскую беседу.

В привокзальном кабаке Марта настроение у публики было привычное. С месяц назад я в этом самом зале искал провожатого до Вардиса, и мне со смехом объяснили, что туда не поведут ни за кристалл, ни за десять. Сегодня я взял кружку местного взвара, дождался, пока стихнет гомон, и объявил на весь зал, что ищу мастеровых в Вардис. Камень пилить, болванки резать. Плата двойная против кельдорской, еда и жилье с меня, работа постоянная.

Смеялись снова. Но уже пожиже, чем в прошлый раз. За месяц слово «Вардис» в Кельдоре успело поменять смысл — колонна Дорна сходила до нас и вернулась целой, разнеся по городам новые сведения.

И люди тонким ручейком потянулись ко мне в земли.

Цех развернули за три дня в бывшем торговом ряду на главной улице: печь, верстаки, козлы для распиловки, стеллаж под болванки. Торговый ряд двадцать лет простоял с заколоченными окнами, а теперь из него с утра до вечера визжала пила и летела стружка, и слободские первое время подходили просто постоять и послушать.

Живой звук работы в этом городе успели забыть. Порода с рудника шла гуще прежнего: Матвеич переставил крепь, открыл дальний забой и на мой вопрос, потянет ли штольня двойную выработку, обиделся насмерть. Можно подумать, я спросил, умеет ли он держать кайло.

Жизнь вошла в рутинное русло.

Заготовки брусками постоянно горкой лежали на моем столе, и ночами я брал нить воли и превращал неограненные болванки в артефакты. Пять-шесть изделий за ночь. В хорошие ночи даже семь.