Путь Строителя 17 - Алексей Ковтунов

— Да я не об этом. Это кто такой криворукий? Это шов разве? Вот шов! — она встряхнула рукавом собственной рубахи у меня перед носом. — А это наметка. Тут нормально шить надо, назад иголку. Лирка, давай отбой, все-таки. Не будем ждать, пока он дом достроит, пойдем за этого… Ну, там видела паренька? С Тобасом шляется, длинный такой.

Лирка то ли выдохнула с облегчением, то ли фыркнула, поди пойми, а остальные заржали в голос.

— Так а что не так-то со швом? Это просто пример! — справедливо возмутился я, и ведь оскорбили до глубины души. Я им тут прорыв показываю, а меня записывают в криворукие. И сватать не хотят. Не то чтобы я хотел, чтобы меня сватали, но обидно, когда этого не делают. — И вообще, это сложно, там же набивка плотная!

— Где ж она плотная? А ну показывай, чем набивал.

Показывать так показывать, достал из мешка початок, протянул, а предупредить уже не успел. Главная стиснула его в кулаке, колбаска послушно расползлась пухом, и белое облако мигом укрыло ей колени. Она даже бровью не повела, растерла щепоть между пальцами, поднесла к огню, глянула на просвет.

— Пухнет оно, — запоздало сообщил я.

— Да и так знаю, — отозвалась она, и по голосу понятно, что удивлять ее надо было чем-нибудь другим.

Крапивные ленты с очесами она узнала с одного взгляда, тут рассказывать оказалось нечего.

— Между прочим, своим умом дошел, — все же не удержался я.

— Молодец, — рассеянно похвалила она, слушала эта женщина явно пальцами, а не ушами.

Дальше пошла послойная укладка, и показывал я ее больше руками, чем словами, а про камеры для пуха договорить мне не дали, главная кивнула на середине фразы, мол, понятно, чтоб не свалялось всё это добро, разумно.

— А стирать это как? — худенькая мастерица напротив уже перетянула к себе мое одеялко и щупала стежку. — Оно же в лохани свернется комом.

На таком неожиданном вопросе я завис, все-таки задан он справедливо и мне почему-то такое в голову не пришло. Камеры, конечно, часть беды снимут, но пух в воде наверняка собьется… В общем, в списке стало на строчку больше, а вслух я пообещал обмозговать.

— А мыши в нем не заведутся? В пуху-то раздолье, — прищурилась старушка с другой стороны костра и потихоньку отодвинула початки от себя подальше.

— В тюфяках вон живут, и ничего, спим, — отмахнулась ее соседка, и вопрос закрылся сам собой.

— На детей шить так же? Или камеры мельче? — третья тем временем отобрала одеялко у худенькой.

— По идее мельче, — прикинул я. — И стежку чаще. Детский пух вниз сползает быстрее, они же не ходят, а скачут.

Пока я отвечал, вокруг образовалось подозрительное движение. Одна работница отвела мою руку в сторону и приложила к ней веревку с узелками, вторая развернула меня за плечи, а между собой они вполголоса обсуждали припуск и то, что я худой и шить на меня не на что. Так что рассказывал я дальше уже в позе огородного пугала.

Корш тем временем отошел с главной в сторонку, к свету, и принялся показывать ей что-то на своих деревяшках. До меня долетали обрывки, сколько курток и кому первым, стража и обозы, следом стройка. Она слушала, изредка вставляла слово, и дело там, судя по лицам, шло к рукопожатию.

— Гля, как она в него глазками-то стреляет, а? Видишь? — шепнула одна из обмерщиц, пихнув соседку локтем.

— Ой, староват же, — буркнула та, не отрываясь от веревки.

— И что? Сердцу-то не прикажешь! Да и солидный мужичок-то, вон, ажно дознаватель настоящий, столичный щеголь, — третья мечтательно подперла щеку кулаком.

— Тю, кожа да кости, — отрезала старушка. — Вот Мирте свезло, да, вон какого оттяпала.

— Я тут и не особо хочу слушать эти разговоры, — поднял руку я, а с руки сразу сняли мерку и продолжили свои сплетни.

Засиделись мы в итоге допоздна, зато дело закрутилось. Сидим все на бревнах подальше от костра, и это не потому, что болтать у огня скучно. Просто когда старушка принялась мять первый початок прямо над углями, я молча взял щепотку пуха и подкинул ее в сторону костра.

Пыхнуло коротко и ярко, аж по глазам резануло, и объяснять ничего не понадобилось, бабы переглянулись и отсели сами, вместе с мешками, а початки заодно уехали за спины, в тень. Лекцию про огонь я готовил минуты на три, она так и осталась при мне, и это, пожалуй, лучший исход.

Дальше каждая занялась своим, а распределились они без единого распоряжения, будто всю жизнь только ватники и шили. Худенькая чешет крапиву из моего пучка, чесалка у нее своя, с целыми зубьями, и очесы с них сходят ровной шапкой, а не клочьями, как у меня сегодня днем. Старушка распушает початки, мнет пух в ладонях и складывает горками на расстеленную тряпку, грузная тетка, которая еще недавно снимала с меня мерки, укладывает паутину из очесов, а главная с молодухой взялись за отрез. И всё это, что характерно, не закрывая рта ни на секунду.

А поток, к слову, плотный, я даже не сразу понял, куда попал. Думал, у прях по вечерам тихо, нитка да огонек, а тут, оказывается, собрались чуть ли не главные средства массовой информации всей деревни. Здесь знают, кто с кем и кто у кого, причем узнают раньше самих участников. Им бы желтую газету вести, а не вот это вот всё, тираж разлетался бы за час.

— А эта, с крайнего барака, говорят, загуляла, — сообщила старушка и дунула на пух в ладонях.

— Да с кем тут загуляешь? — худенькая стряхнула очесы с чесалки. — С кем хочется загулять, те все себе на уме.

Все как одна покосились в сторону Корша с главной и грохнули хором. Начальник в этот момент как раз подправлял на дощечке расход ткани на первый крой, а главная стояла над ним с отрезом в руках и что-то подсказывала, и ни один из них ни на что не отреагировал, он не поднял головы, она не сбилась с мысли. Я же сделал вид, что рогоз требует всего моего внимания, и выудил из мешка очередной початок, хотя пуха на