Путь Строителя 17 - Алексей Ковтунов

жар добрался куда надо, и его остается только держать. Ну а если вниз потянуло толстый, то мы перестарались, и пластины скоро поплывут следом. Градусника у меня нет и в ближайший век не будет, а тут вся температура видна глазом.

— Ну и чего там? — не выдержал кто-то в цепочке.

— Темно и кирпичом пахнет, — доложил мужичок.

— Вылезай давай, а то замуруем вместе с товаром, — пообещал кладчик, который уже месил раствор у проема.

— А кормить будете? — деловито уточнили изнутри.

— Через окошко, — заверил тот и постучал мастерком по ведру. — Конусы подвинешь, и миска пролезет.

Из камеры мелкий выбрался быстро, условия содержания его, видимо, не устроили.

В прошлой жизни на этом месте я бы просто закрыл чугунную дверцу с рычагом и шнуром по кромке. Здесь чугуна пока не завезли, точнее, не завезли его производства, котелки на кухнях имеются, значит, где-то их льют, но явно не в Пороге. У нас горны вообще только начали размножение, первый вон кует, второй только родился, а третий пока существует в виде колышков, и до литья им еще далеко. Впрочем, кирпич вместо дверцы тоже вполне удобен, гончары закладывали проемы веками и не жаловались, дело получаса, зато надежно, и щелей меньше, чем у любой заслонки.

Кладчик, сухой дядька из беженцев, управился даже быстрее. Раствор я велел мешать тощий, глина с песком и никакой извести, завтра эту стенку разбирать, и долбить ее ломом никому не хочется.

Клал он в полкирпича, швы промазывал пальцем, а на уровне глаз оставил дырку размером с торец кирпича и тут же подогнал под нее затычку, а хвост обмотал тряпкой, чтобы браться голой рукой. Я заглянул в окошко, конусы стоят ровно посередине, за ними в полутьме белеют ребра пластин, и от этой картины внутри что-то довольно заурчало, хотя возможно, это был завтрак, которого не случилось.

— Ну что, запускаем? — хлопнул я в ладоши, и мужики радостно загудели.

Разбежались все сразу, тут каждый знает свое дело. В топку щедро насыпали железного угля, под него напихали бересты, а за огнем отправили к кузне мальчишку, и вернулся он бегом, до невозможности серьезный, с горшком углей в вытянутых руках. Эстафета олимпийского огня в местном исполнении, бегун босой, зато факел точно не задует. Угли вытряхнули на бересту, та затрещала и свернулась, заслонку поддува я сдвинул на треть и стал раздувать, а совсем скоро из трубы выполз первый сизый дымок.

— Вот теперь топит, — удовлетворенно заключили у навеса, и спорить на этот раз никто не стал.

Воздуходувку я так и не сделал, но на протопке труба себя показала, авось и без нее обойдемся. На крайний случай есть уговор с Борном, не хватит жара, он даст меха, и тогда кого-нибудь посадим качать часами напролет, от этого уже никуда не денешься. Кстати, Борн ведь каждый гвоздь кует в порядке большого одолжения, а тут вдруг целые меха.

— Сурик, а почему он согласился-то? За так, что ли? — поинтересовался я у нашего переговорщика, ведь к кузнецу отправляли именно его.

— А это я с Дагной утряс, — отмахнулся он, не отрывая взгляда от трубы. — Если меха потребуются, Борн сможет поработать на водяном молоте. Правда, только в ее присутствии, но всё же.

— Погоди, — нахмурился я. — А просто так его к молоту не пускают?

— Почему не пускают? — пожал плечами паренек. — Он сам стесняется подойти, а так ему никто никогда и не запрещал. Ходит вокруг молча, завидует, а попроситься никак не может.

Я-то в свое время рассчитывал, что Борн примчится сам, стоит молоту сделать первый удар, а суровый кузнец, оказывается, робеет, словно жених у ворот. И ведь Сурик, по сути, продал ему то, что и так лежало бесплатно, причем в обмен на меха, которые нам, может, и не пригодятся. Растет парень, надо бы за ним приглядывать, пока он с таким талантом не выменял у меня участок на мои же кирпичи.

Пламя тем временем набирало мощь, тяга окрепла, в поддувале засвистело. Железный уголь раскалялся и выбрасывал Основу, обычным зрением такого не разглядишь, а я видел, как она срывается с углей, уходит вверх вместе с жаром и оседает на своде, где ее втягивают руны поглощения и раздают по кирпичам.

Совсем скоро от стенок потянуло теплом, сперва едва заметно, а потом мужики у топки расстегнули вороты. Еще немного, и кладка прогреется насквозь, а мне остается надеяться, что ничего не лопнет ни в ней, ни внутри. Сушили мы оба хозяйства на совесть, только первый настоящий обжиг всегда лотерея.

— Ладно, жгите, — вздохнул я. — За конусами чтоб следили. У окошка меняться, уголь подкидывать понемногу, но часто, и так до утра. А завтра уже посмотрим, что из этого получится…

Постоял, послушал гул в топке, ну и пошел заниматься другими делами, благо их у меня теперь целый список, и даже не один.

Начинаются эти дела с рогоза, и тут придется внести ясность, которую деревня вносить отказывается. Рубят у нас камыш вперемешку с рогозом, а называют всё это добро по старинке камышом, и переучивать тут некого, да и незачем. Дома у меня, помнится, путали точно так же, половина страны зовет камышом всё, что торчит из воды.

Хотя отличия имеются, и вполне практические, у камыша стебель круглый и голый, без единого листа, внутри губчатый, а наверху болтается невзрачная метелка. Воздуха в нем полно, оттого он легкий и не тонет, в блоки и на маты идет отлично. Рогоз устроен иначе, плоские листья в рост человека растут у него от самого низа, из таких бы циновки плести да корзины, а на макушке сидит плотный коричневый початок, по которому его ни с чем не спутаешь.

Вдоль берегов рогоза по-прежнему в избытке, стоит себе сухой, никого не трогает. Рубят его и так, на настилы гнилоходу и на камышбетон, а мне сегодня нужны только початки. До сих пор они не годились ни на что, рубщики сносили их вместе со стеблем и бросали куда попало. Что-то свалено в кучу у берега, часть скормили гнилоходу, он не возражал, а какую-то долю растащила детвора.

Детвору я встретил тут же, на тропе, двое пацанов рубились на початках, держа их за стебли на манер мечей, а третий, помельче, судил поединок с пенька.

— Сдавайся, чудище лесное! — вопил