Союз, заключенный в Аду - Миранда Эдвардс

Затуманенный слезами взгляд мамы проясняется, и она смотрит на Росса. Папа удивленно приоткрывает рот, когда она делает несколько глотков. Росс не отстает от нее, пока стакан не опустошается. Затем мой старший брат вытаскивает салфетку и протирает лицо мамы.

По-моему, папа заплакал, увидев, как она ожила.

Тем же вечером мама наконец-то взяла на руки Доминика. После того, как уставший Росс ушел спать, я решил вылезти из укрытия. Раз старший брат покинул свой пост, мне не достанется от него за хождение после отбоя. Папа был в душе, а мама впервые за долгие дни улыбнулась мне. Робко, аккуратно, но тепло. И дала подержать младшего братика на руках. Не думал, что младенцы такие тяжелые, но Доминик все равно милый.

Наши дни, Чикаго…

Она смотрит в никуда. Не уверен, спала ли она. Аврора просто лежит и периодически доползает до туалета. Ее караулят каждую минуту, даже в ванной комнате. Я заменил часть охранников на женщин, чтобы они сопровождали ее во время деликатных дел.

Не могу избавиться от паршивого ощущения дежавю. Я стою в проеме, не решаясь подойти к ней, как когда-то отец к маме.

Черты лица Авроры расплываются, ее волосы становятся черными, как мои собственные, а глаза из зеленых с золотистым окаймлением превращаются в карие.

Часто моргаю, пытаясь избавиться от долбаных галлюцинаций. У мамы была послеродовая депрессия, осложненная войной, бушевавшей в то время. Аврора не мама, но она ведет свою битву и проигрывает. Если она не зацепится за желание жить вопреки всему, что пожирает ее изнутри, она умрет, как бы я не старался не позволить ей упасть.

Росс мало говорил о произошедшем в ту роковую ночь, когда их с мамой похитили и наша семья распалась. Я знал лишь сухие факты: причину смерти мамы, длительность пыток. Весь ужас осознал лишь в день, когда Селена едва не покинула нас. Глаза брата говорили все сами. А взгляд Селены показывал, что она готова сдаться. Она пережила многое, но это было выше ее сил. Еще секунда, и Сел повторила бы судьбу нашей матери. Аврора проживала это годами, отличие только в том, что ее не убивали. Нет, эти ублюдки поступали гораздо хуже. Они заставляли ее терпеть и выжигали ее душу, кусок за куском разрушая ее.

Но сейчас Аврору мучает что-то другое. Она открылась мне, рассказала о боли, которую терпела годами. Она бы не стала пытаться убить себя из-за этого вновь. Мне так кажется, по крайней мере.

Сделав глубокий вдох, переступаю порог в ее спальню. Атмосфера в комнате гнетущая и удушающая. Мне тяжело идти к Авроре, потому что я вижу в ней маму. Я последний человек, который может ей помочь, но у нее есть только я. Скидываю пиджак и залезаю на кровать. Аврора даже не смотрит на меня, продолжая лежать. Беру ее холодную ладонь и убираю слипшиеся волосы с бледного лица.

Миссис Мартинс принесла обед еще несколько часов назад, но никто не смог покормить Аврору.

– Давай, Рори, ты не ела ничего уже два дня, – приподнимаю Аврору с постели и прислоняю к изголовью.

Она словно кукла, которая не может даже держать голову самостоятельно. Взяв ложку, черпаю суп и подношу ко рту Авроры. Она не размыкает губы, тогда я говорю:

– Аврора, знаю, что тебе сейчас дерьмово, но я не позволю тебе упасть, поняла? Если ты не станешь есть, я вызову врача и тебе поставят трубку с парентеральным питанием. И еще подключу Селену, которая расскажет о всех прелестях такого питания. Поверь, тебе оно не нужно.

Аврора наконец-то наклоняет голову в мою сторону. Ее взгляд встречается с моим, и меня словно обливают ледяной водой. В опустошенных глазах Авроры на долю секунды вспыхивает что-то, но следом тут же угасает. Вряд ли угрозы – хороший способ привести человека в чувства, зато они сработали. Аврора приоткрывает рот, позволяя накормить себя. Не теряя ни секунды, запускаю ложку в рот. Так я скармливаю ей весь суп и даю попить. Аврора, увидев, что еды больше нет, отворачивается и заползает обратно под одеяло.

Не понимаю, она злится? Пускай так. Любой прогресс уже что-то.

– Проваливайте, – указываю охране, даже не взглянув на них.

Тихие шаги тут же заполняют комнату, а следом дверь закрывается с легким щелчком. Выключаю свет, снимаю рубашку и, приподняв одеяло, ложусь рядом с Авророй. Она не сопротивляется, когда я приобнимаю ее за талию и притягиваю к груди. От нее исходит неприятный аромат, но я прижимаю Аврору лишь крепче. Моя рука накрывает ее оголившийся живот, поглаживая ее кожу.

– Ты можешь заснуть, – шепчу Рори на ухо. – Если хочешь, плачь. Я здесь и никуда не уйду.

Аврора глубже закутывается в одеяло и вдруг спрашивает:

– Почему змеи?

Ее голос охрип от долгого молчания, но это все равно самый прекрасный звук в мире. Оторопев, не понимаю, что она имеет в виду.

– Змеи? – переспрашиваю я, часто моргая, чтобы убедиться, что мне не показалось.

Аврора едва заметно кивает.

– Татуировки, – шепчет она. – У Росса тоже они есть.

Я пытался не думать о маме, но словно сама вселенная решила устроить мне чертов день воспоминаний.

– Наша мама умерла не своей смертью, – начинаю я. – Ее пытали, а затем убили на глазах Росса. Мой брат рассказывал, что на маму натравили ядовитых змей. Она умоляла не смотреть, но ее убийцы заставили его наблюдать за всем. Слышал, как они кусали ее, как она кричала от боли. Из-за яда она бредила. У нее были галлюцинации, которые пугали ее еще сильнее. Она умирала в жуткой агонии.

Делаю паузу. Вальдес знал, как сломить человека. Но он не знал, что сыновья женщины, которую он убил, сломают его во всех смыслах этого слова. До сих пор с наслаждением вспоминаю хруст его позвоночника.

– Росс первым набил змей, – чувствую, как тьма, как яд, ползет по венам, и я всеми силами пытаюсь отогнать ее. Зарываюсь лицом в изгибе шеи Авроры и продолжаю: – Я плохо переживал пубертат, вспоминал родителей, тогда Росс и предложил мне пройти терапию и разрешил мне сделать татуировки.

Аврора издает какой-то нечленораздельный звук и больше ничего не спрашивает. Мы лежим в тишине. Я слушаю пульс Рори, глажу ее и убаюкиваю. Пусть поспит. Сон – лучшее лекарство от всего. Марселла любит, когда ей напевают песни Marina and the Diamonds перед сном. Может быть, и Авроре они помогут. Переступив через смущения, явно не свойственное мне,