Личины сексуальности - Палья Камилла

Рафаэля запросто могли замыслить уличное убийство художника-конкурента. Внезапное интеллектуальное и географическое распространение культуры положило начало трехсотлетнему психологическому буйству. Стиль Возрождения — зрелище и демонстрация, языческая похвальба. Возрождение освобождает ограниченный христианским Средневековьем западный взгляд. В этом взгляде секс аморально сливается с агрессией.

Великая цепь бытия, основной принцип западной культуры от классической Античности до Просвещения, представляет Вселенную в виде иерархии: минерал, растение, животное, человек, ангел, Бог. Возрождение было политически неустойчиво. Улисс Шекспира обосновывает политику великой цепью бытия: неуважение к власти подобно сошедшим с орбиты планетам, вызывающим землетрясение и бури («Троил и Кресси-да» I, 3). Причиной небывалой продуктивности литературы и искусства Возрождения стали напряженные отношения между сексуальными личинами и общественным порядком. Прославление красоты и необходимости порядка — реакция на близость беспорядка.

Средневековая великая цепь бытия пережила серьезнейшую травму: черная смерть 1348 года — бубонная чума — унесла почти 40 процентов населения Европы. Боккаччо описывает крушение закона и порядка, когда родители бросали детей, жены — мужей. Заболевшая знатная дама выхожена слугой-мужчиной: «Благородные дамы, заболев, не стеснялись прибегать к услугам мужчин, хотя бы и молодых, и не стыдились, если того требовало лечение, заголять при них, как при женщинах, любую часть тела... каковое обстоятельство, может статься, явилось причиной тому, что, выздоровев, они были уже менее целомудренны»1 . Черная смерть ослабила общественный контроль. На разных людей это повлияло совершенно противоположным образом, подтолкнув одних к невоздержанности, а других (например, флагеллантов) к религиозности.

Я упоминала о том, что афинская чума положила конец высокой классике. Черная смерть, наоборот, разрушила Средневековье и породила Возрождение. Как выражается Филипп Циглер: «Современный человек выплавлен в тигле черной смерти»2. Неспособность христианства защитить добро разрушила авторитет Церкви и открыла дорогу Реформации. Я полагаю, что величие чумы и запустение, виновницей которого она стала, разрушили христианское табу на демонстрацию тела. Языческая нагота вновь возникает в эллинистической композиции пытки, резни и разрушения. Чума свела человека к телу, и тем самым ограничила личность чисто физическим или мирским аспектом. Я считаю началом искусства Возрождения потрясение от черной смерти. Выставленное напоказ безобразие и эксгибиционизм вывели тело за пределы морали и подготовили его новую идеализацию в живописи и скульптуре. Структурированный чумой «Декамерон» Боккаччо, первое творение литературы Возрождения, — это эпос разложения и обновления культуры.

В эпоху Возрождения, утверждает Якоб Буркхардт, произошло «пробуждение личности»3. Искусство Возрождения переполнено личностями — самонадеянными, соблазнительными, живыми. Италия восстанавливает языческую театральность западной идентичности. Помешательство на косметике, прическах, нарядах.

Публичный язык личин показался бы Средневековью суетным и сибаритским. Архитектура становится яркой. Белый мрамор флорентийского Duomo (завершенного в период раннего Возрождения) призрачно играет красным и зеленым в лучах итальянского солнца. Эта многокрасочная вспышка — словно переход от Цезаря и Цицерона к Вергилию. Новая художественная палитра «Энеиды» — розовый, фиолетовый, пурпурный — говорит о безумном распространении имперских масок. То же самое происходит и в эпоху Возрождения, и в психоделические 60-е. Цвет и личины динамически соотнесены. К периоду позднего Возрождения архитектура растворилась в цвете или скрылась под орнаментом. Бернини для капеллы Корнаро использует мрамор двадцати цветов. Барокко Бернини, взрыв языческого секса и насилия, наконец-то позволило освобожденному взгляду окунуться в море чувственного возбуждения.

Ренессансная увлеченность личинами сексуальности отражена в «Книге придворного» (1528) Кастильоне, оказавшей огромное влияние на всю Европу. Эта книга — программа театрализации. Человеку с талантом, говорит Кастильоне, следует «активно искать случая показать товар лицом»4. Социальная жизнь — сцена, где каждый — драматург. Кастильоне установил высокие стандарты вкуса на одежду и манеры. Придворный — артефакт, вылепивший сам себя. К тому же он — андро-гин: ему присущи «особенная приятность», «изящество» и «красота». Два главных качества придворного — sprezzatura и disinvoltura («сдержанность» и «раскованность») — превращают его в гермафродита. Придворные прячут или изживают мужскую активность естественной непринужденностью речей и движений. Женщина — в центре «Книги придворного» (диалог происходит в покоях герцогини Мантуанской, пока герцог спит, и последнее слово буквально остается за женщиной). Женщина Кастильоне безупречно феминна. Кастильоне противостоит обоеполой модели женственности в духе Петрарки, с ее гордым, убийственным холодом. Своей приятностью и изяществом придворный обязан контакту с женщиной. Тема мужского воспитания также занимает Кастильоне, как когда-то Платона, но теперь высокое символическое обоснование духовных ценностей стало женским делом. Все женщины в книге Кастильоне — Диотимы.

Придворный ищет личину сексуальности, совершенно уравновешивающую мужское и женское начало. Кастильоне предостерегает против женоподобия, излишней феминизации. Лицу придворного надлежало бы иметь в себе «нечто мужское»:

Я хотела бы, чтоб лицо нашего Придворного было не слишком нежным и женственным, как у иных, не только завивающих волосы и выщипывающих брови, но и прихорашивающихся всеми теми способами, которые выбирают самые распутные и легкомысленные женщины в мире; представляющих в походке, в позах и в каждом движении такую расслабленность и томность, что кажется, будто их конечности вот-вот отвалятся; и говорящих с такой вялостью, словно находятся при смерти; и чем долее пребывают они в компании обычных мужчин, тем усерднее демонстрируют такие манеры. С такими, коль скоро природа не создала их женщинами, которыми они определенно желают казаться или быть, следует обходиться не как с порядочными женщинами, но как с уличными девками и прогонять их не только от дворов больших господ, но и из общества благородных мужчин5.

Просто нападки на откровенную гомосексуальность? Касти-льоне имеет в виду, что женоподобие отчасти вызвано общением с власть имущими. Оно проистекает из нравственного состояния двора и правителя.

Здесь мы подходим к самому отвратительному андрогину в истории человечества, совершенно незамеченному феминистскими защитниками андрогинности. Я называю его «придворным гермафродитом». Высокая культура Возрождения была сосредоточена вокруг дворов герцогов и королей, от коих художники и интеллектуалы зависели как от своих финансовых покровителей. Соперничающие в щегольстве правители превращали искусство в средство поддержания своего престижа. Власть всегда порождает низкопоклонство. Энид Уэлсфорд говорит: «Нечестивое восхваление князей, столь неприятно характеризующее литературу и пиршества эпохи Возрождения, было не просто риторической модой, но признаком превращения государства в самоцель»6. Князь, стоявший чуть ниже Бога, — воспроизводил великую цепь бытия в своей дворцовой иерархии. Лесть — мирская молитва, культ священного порядка. Но неискренний льстец — вымогатель и пройдоха, осквернитель языка. Отвращение Кастильоне к этому типу открывает уязвимую в моральном отношении сторону театральности Возрождения.

Повсюду, где богатство, власть и слава, — придворный гермафродит. Он — в правительствах, корпорациях, на университетских факультетах, в мире книг и искусства. Мы узнаем профессионального подхалима в образе голливудского агента или подпевалы. Прославленный парикмахер, будуарный наперсник, завсегдатай