Время Энджи - Алексей Сергеевич Жарков

Двери открылись, Никита шагнул в кабину, нажал кнопку нужного этажа. Почему здесь всё такое механическое? – мелькнул в голове у него вопрос, – и до сих пор работает.

В коридоре перед ним возникла фигура предводителя. Шлем его был разбит уже полностью, на лбу грязный пот, на щеке кровавая царапина. «Клаклы» – мелькнула у Никиты догадка, – «Неужели добрались? Но как?».

– Никита, нам нужна помощь, – голос Атома звучал теперь и в наушниках и в воздухе над платформой одновременно. – Не убегай, вместе отобьёмся, восстановим базу… новые машины найдём… всё еще будет.

Атом приближался, он хромал, за спиной у него показалась Лета, она отстреливалась. За ней мельтешили небольшие горбатые существа.

– Вы мне не друзья, – ответил Никита, не сводя глаз с Атома, – я тебе не верю.

Кабина пошла вниз, и на лице предводителя вдруг возникло удивление, но не от того, что ответил ему Никита, что-то другое поразило его сильнее – как будто он ожидал, что кабина двинется вверх, а не вниз.

Несколько минут Никита еще слышал выстрелы и крики. Затем всё стихло, и когда он вышел из лифта, и двери закрылись, наступила такая глухая тишина, что не слышно было даже собственного дыхания. Хотя сердце колотилось, как бешеное. И руки тряслись.Тяжело дыша, он прислонился к стене. Едкое, неприятное чувство свежей непоправимой ошибки заворочалось в нём, пробуждаясь и расправляя ядовитые шипы. Никита зажмурился и, сжав зубы, больно пнул стену. Металл отозвался низким протяжным гулом, и в нём снова будто послышались выстрелы, шаги, и короткие спокойные команды Атома. Никита рванул назад, застучал по кнопке лифта, но кабина уже ушла, он поднял голову, всматриваясь в черное отверстие уходящей вверх шахты. Выстрелы, шаги, голоса – всё это ему показалось. Ничего не было. И кабина ползла в невидимой черной темноте, ползла прочь. И только этот звук тревожил воздух вокруг него, и ничего больше.

Усталость обрушилась следом, словно упала на него, придавила, заставляя согнуть колени под своей невыносимой тяжестью. Он пошел по коридору, сам не зная куда, не стараясь идти тихо, наоборот, он со злостью сорвал с ботинок демпферы, делавшие его шаги бесшумными, сорвал дрожащими руками и выбросил в темноту. И стал шагать как можно громче. Но и этого показалось ему мало, он начал петь. Даже не петь, а орать какую-то песню, неизвестно как засевшую у него в голове, наполовину бессмысленную, наполовину непонятную, но её можно было орать и он орал. «А у дельфина! Срезано брюхо винтом! Выстрела в спину! Не ожидает никто! На батарее, нету снарядов уже… Парус! Порвали парус!»

В ушах у него звенело от собственного голоса, и ноги сами несли его куда-то вперёд за мелькавшим черно-серым пятном от фонарика.

«Петли дверные! Многим скрипят, многим поют! Кто вы такие? Вас здесь не ждут!»

Однако, все эти повороты, пятна и стены были знакомы ему с детства, не приходилось думать куда и когда повернуть, он словно шел по давно знакомому маршруту, и когда увидел на стене большую белую надпись «015А», что-то внутри него щелкнуло, переключилось. Он встал перед стеной, опустив фонарик, и старые детские воспоминания обрушились на него, как холодный водяной душ. Смывая грязь и боль, освежая и очищая голову, проясняя мысли, перезагружая сознание и будто очищая от прошлого. На секунду ему показалось, что ничего не произошло с тех пор, как он последний раз видел родную «пятнашку». Вот сейчас, стоит поднять фонарик и перед ним покажется белое лицо Эхи, с тёмными сбившимися волосами, клиньями, свисавшими на лоб; или фигурка Миши, склонившаяся над рюкзаком. Фонарик отводить не хотелось, вот сейчас он услышит шелест карт и тихий шепот друга. Глаза его намокли, горло сдавило. Еще немного и он вернётся домой. К друзьям и маме. Еще совсем немного.

И всё же, несмотря на знакомый маршрут он заблудился. Пришлось обратиться к карте, вид которой напомнил ему о последних событиях. Всплыл и начал вертеться в голове один неприятный вопрос – как Атом и псевды снова нашли его? На привале у Башни, Никита осмотрел вещи на предмет потайных датчиков и маячков, но ничего из этого не обнаружил. Особенно внимательно он сканировал коробочку прихваченную из комнаты Атома, но и она оказалась чиста. Неужели поведение человека настолько предсказуемо? Или Атом с Летой такие проницательные? Вопрос так и остался открытым. И оставался с ним до тех пор, пока Никита не увидел знакомую дверь, которая начинала ёрзать при появлении людей, и ту узкую щелочку, которую она оставляла в открытом состоянии. Он вспомнил, как при виде этой двери думал о жабе, заползшей под камень маленькой, и не сумевшей из-под него выбраться, когда выросла. Тогда ему казалось, что камушек, под которым он может застрять, как эта жаба, это бескрайние темные коридоры Энджи, начинающиеся за этой дверью, за пределами периметра. Но теперь, глядя на узкий проход, в который ни один взрослый не пролезет, он вдруг понял, как был прав тогда, и что камушек, действительно, находится за этой узкой щелочкой, но только не за периметром, а внутри него.

Зайдя в инфополе двери, он сбросил ошибку и дверь, хрустя пылью, открылась перед ним полностью. За ней Никита увидел решетку. Давным-давно на ней висели таблички с предупреждениями, но теперь он не увидел ни одной. Отверстие, через которое они с друзьями вылезали за периметр, было тщательно заварено. Впрочем, будь оно открытым, он едва ли теперь смог бы протиснуться в него, не разодрав скафандр.

Он достал из рюкзака небольшой резак. Неприятное предчувствие шевельнулось в груди. Что еще могло измениться с тех пор?

7. Желтые книги

Как много здесь было людей. Никита отвык видеть столько старых, молодых, и покалеченных, и прочих, сновавших вокруг него в грязных протёртых скафандрах, иногда с трудом прикрывавших даже нижнее бельё. Угловатые фигуры с бледными, мятыми, словно изношенными лицами, и с грустными, застывшими взглядами – это сразу бросилось ему в глаза.

Мимо него по коридору тянулся обоз раненых. Люди сидели и лежали, многие ворочались, кто-то стонал, кто-то тихо плакал, поглаживая обрубки собственных ног, рук, или просто уткнувшись в грубую подстилку. Смотреть на это было тяжело. Клаус, – вспомнились слова Атома, – его невозможно победить… это многомерная сущность, – и голосом Леты, – как неизлечимая болезнь, как чума, неизвестно откуда приходит, кого поражает и когда уходит… Клаус везде,