Время Энджи - Алексей Сергеевич Жарков

Никита прошел мимо телеги, где сидел молодой человек, примерно его ровесник, лицо и даже глаза его были покрыты чем-то похожим на плесень, которая как будто шевелилась, то ли сама, то ли потому, что колеса телеги, сделанные из старых лифтовых шкивов, были неровными и трясли кузов.

Он хорошо помнил эти места, они ходили здесь много раз.

Перед обозом шагал человек с полосатым шарфом, при виде которого, у Никиты неприятно дрогнули коленки – культурист. Престарелый, хромой, с уставшим взглядом из-под тяжелых бровей, он будто не замечал прохожих, погруженный в собственные мысли, смотрел сквозь них, привычно озираясь куда-то вниз, под громыхавшие рядом колёса. Обоз тащил установленный на подвижную платформу электродвигатель, взятый, как показалось Никите, от створки космического шлюза. Сверху на нём были закреплены батареи, внизу крутилось крупное колесо, подключенное через самодельный редуктор. Сам культурист в своём жестком угловатом скафандре, выглядел таким же несуразным, как и весь этот тягач.

За поворотом Никите встретился другой культурист, и затем они стали ему попадаться почти в каждом коридоре. Некоторые, случайно взглянув на него, будто неосознанно и как-то рассеянно хмурились. Но Никита уверенно следовал своим старым, знакомым с детства маршрутом, и каждый поворот, каждая дверь, каждая лавка, фонарь, мигающий датчик и даже пятна на стенах, вызывали у него приливы горькой и одновременно приятной тоски по дому. По тому времени, когда они, молодые и наглые, таскались тут с рюкзаками, в которых лежали Мишины карты, незаменимые железки Эгера, и мамины, самые вкусные во всей темноте бутерброды. По этим коридорам они тащили спрятанного в ящик и замаскированного тряпками мертвеца.

На перекрёстке Никита свернул в сторону, решив сделать небольшой крюк через отсеки друзей. От чего сердце неожиданно забилось. А что если он встретит их вот сейчас? Как они выглядят? Заметят его или нет? Они, наверное, стали большие, взрослые, могут его и не узнать, или он – может не узнать их. Никита стал шагать медленнее, осторожно всматриваясь прохожим в лица, измеряя их рост и мысленно сравнивая их скафандры с теми, из воспоминаний, которые принадлежали друзьям. Хотя здравый смысл подсказывал, что память его, скорее всего, подводит, и друзья, по прошествии стольких лет, вряд ли будут носить всё те же свои старые вещи.

Когда он добрался до двери в отсек Миши, по спине забегали мурашки. Здесь на стенах раньше висели черные картины прежних. Теперь вместо них были яркие плакаты с сытыми, серьёзными лицами. Он прошел мимо, едва замедлив шаг, голова закружилась. Нет, не сейчас, сначала домой, отдышаться, успокоится, поесть и выспаться. Решив не тратить время на глупости, он ускорился. Но затем, пробираясь через толпу у нечаянно сломавшегося водовоза, заметил, словно вспышку, чей-то взгляд. Девушка стояла, недоверчиво глядя прямо на него. Никита непроизвольно сдвинулся в сторону, прячась за голову шедшего перед ним человека. Её лицо и взгляд выглядели как будто знакомыми, или просто казались такими, потому что напомнили Лету – единственное существо женского пола, которое он видел на протяжении многих лет. Возраст у Леты был нечеловеческий, но лицо молодое и симпатичное.

Выбравшись из толпы, Никита обернулся, но девушки уже не было. Со спины у всех капюшоны. Серые, черные, синие. Мятые, с пятнами. А вдруг это была Миша – сердце подпрыгнуло – такая взрослая! Не может быть… Он остановился, его тут же толкнули. Кто-то налетел сзади. «Извините». «Что встал?». «Дай людям пройти». «Молодой человек, отойдите в сторонку, столбом не стойте». Он поддался потоку и его понесло вперед, и выбросило на перекрёсток, где они обычно встречались. Нахлынули воспоминания, Никита прижался к стене и закрыл глаза. И опять, точно не было всех этих долгих лет в темноте, этих странных походов, поисков роботов, его страшной болезни, и даже самого последнего, не было этого бесконечного жестокого дня, из которого хотелось убежать, как из пробитого космического шлюза. Стереть его из памяти, не объясняя и не объясняясь ни перед кем.

– … ведь это странно, согласись…

До Никиты долетели обрывки чужого диалога.

– … свет включен лишь там, где живут люди… ну, не только… да, не только люди… но ведь ты же заметил… еще бы, а почему?… мне кажется…

Мимо проследовали два человека в чистых белых скафандрах, стилизованных под что-то спортивное. Синие полосы, треугольник на спине. Музейщики, решил Никита, остальные за периметр не суются, откуда им знать, где включен свет, а где нет. Проводив мужчин взглядом, Никита осмотрелся. Всё кругом как будто состарилось и эти двое своим чистым опрятным видом наглядно это подчеркивали. И людей как будто стало меньше. Да и хлебная лавка, что была чуть дальше, уже не работала. Отсек был закрыт, ручка стала матовой от пыли.

– … вчера как тряхануло…

Две старушки переминаясь, как пингвины, перемещались по коридору.

– … у меня посуду побило… телевизор со стены ухнул… а что телевизор, ты его что ли смотришь?… а как же… за нашими то слежу… наступают…

Никита вспомнил обоз.

– … да они то так, то этак… это как?… то наступают, то отступают… не поймёшь, чего там…

Вид у женщин был неприятный и от них странно пахло, как будто сохнут две старые желтые книги. Подумав такое, он вспомнил, как оставил книгу Сола в своей комнате, в тот самый последний день дома. Когда было 12:21 на часах. И снова нахлынуло и завертело, и ноги сами понесли домой, где, как казалось, его встретит мама, и обнимет, покормит. Конечно, придётся, извиняться, но он готов. Неделю будет извинятся, месяц, да хоть целый год, даже если сразу простит.

8. Битая картинка

Дверь родного отсека открылась и на пороге появилась невысокая девушка с ярко рыжими волосами и полосатым шарфиком. При виде Никиты, лицо её слегка вытянулось, а на лбу проступили едва заметные морщины.

– Вы к кому? – спросила девушка.

– Я к себе, – ответил Никита.

Брови рыжей сдвинулись.

– Я здесь живу, – пояснил он.

– Неужели, – хмыкнула рыжая. – Давно?

Никита растерялся, девушка потянула за ручку, закрывая дверь, но медленно, неохотно, с интересом рассматривая стоявшего перед ней молодого человека.

– Очень давно, – выдавил Никита.

Дверь остановилась.

– Это мой отсек. Мы здесь живём… жили с мамой.