Время Энджи - Алексей Сергеевич Жарков

но всё равно пустота. Кругом глупые люди, дурные поступки, боль и отчаяние. Почему он не рассказал всё Мише? Почему он такой дурак, такой жестокий бессердечный дурак, который всем делает больно? Так поступил с матерью, с друзьями… да и с псевдами. Неужели они заслуживали предательства? Они помогали ему. А он их оставил в тяжелой ситуации. Как же так? Ведь он был уверен, что всегда поступает правильно? Или только хочет поступать правильно, а это разные вещи. Всё кругом представилось Никите больным, гнилым, старым и черным. Вся Энджи как будто наполнилась каким-то липким гноем, от которого никак невозможно отделаться. Он проник всюду, куда не сунься. Везде какая-то грязь, страдания, проблемы и… номерки. Глупые вопросы без ответа, неуверенность, неразбериха. И темнота. Всюду темнота. И лишь один огонёк в этой темноте, слабый, робкий, но если дать ему разгореться, он всё победит. Вообще всё на свете. Всё и всех. Никита бережно поднял над собой Мишин подарок, четки с красной кисточкой. Прижал к губам. Они пахли свежестью, словно чем-то мягким, родным и приятным, простым и хорошим, они пахли счастьем.

10. Двадцать первый этаж

Очередная волна вибраций разбудила Никиту. Она была сильнее и громче прежних. С полок посыпались коробки, стол застучал об стену, часы над ним покосились. Кровать зашаталась, с потолка упал тяжелый таракан. Только пыль на полу, как будто ничего не заметила.

Запустили отсек, подумал Никита, ставя ноги на пол. Ему захотелось есть и мыться. Он включил свет и поплёлся на кухню. Вибрации затихали. Еды нашлось много, а воды едва хватило. Мама спала, рыжей не было. О ней напоминала лишь огромная сумка, которую та, видимо, использовала для хранения собственного гардероба.

Приведя в порядок тело, Никита решил разобраться с совестью. Он проверил содержимое рюкзака, и, надев визор, направился к двери из отсека. Положил руку на ручку, потянул, но дверь не поддалась, рука не послушалась. За спиной в комнате мамы что-то стукнуло. Он вернулся на этот звук. Подошел к её кровати, убрал визор, и, поставив на пол рюкзак, присел на табуретку с остатками рыжих волос.

– Мама? – прошептал он.

Она повернулась и посмотрела на него.

– Никита, сыночек…

Комок собрался в его горле. Ему показалось что её глаза вновь обрели цвет, а лицо разгладилось и стало похожим на то, какое хранилось столько лет в его памяти. Он словно заглянул в прошлое, и вдруг ему захотелось рассказать обо всём. Сердце забилось, но еще мгновение, и серые стены как будто снова потемнели и сдвинулись, подталкивая к нему запах старости и застоя. Он перевёл дух и не ответил.

– Как у тебя дела? – спросила мама. – Друзья к тебе пришли? Ты, наверное, кушать хочешь? Что-то я совсем плохо себя чувствую, ты подожди немного, сейчас отдохну… и приготовлю тебе супчик, ты ведь будешь супчик. Твой любимый, с «кадватиками»…

От этих слов Никита чуть не заплакал. «Кадватики» – в детстве он называл так небольшие кубики сыра, «квадратики», которые плавали в тарелке. Мама запомнила это слово, оно ей нравилось. Как и всё остальное, что было связано с Никитой. Она любила его, любила всегда и любит сейчас.

– У тебя всё хорошо, малыш?.. я, – она едва заметно нахмурилась, словно вспоминая что-то, – кажется, давно тебя не видела. Ты куда-то уходил?

Он кивнул.

– Вернулся. Хорошо… хорошо. Сыночек мой, – она погладила его руку.

Никита накрыл ее руку своей ладонью и почувствовал, какая она холодная. Как же он глуп, как отчаянно он был глуп. Отчего ему казалось, что мир застынет в том состоянии, в котором он его оставил? Его отсек, друзья, весь мир и мама. Ничего не осталось прежним, всё стало другим – и ничего уже не вернёшь. Всё как будто сломалось, испортилось, рассыпалось и состарилось, и эти изменения необратимы.

А он? Ведь он тоже изменился… и это не может быть незаметно.

Вздохнув, Никита потёр лоб и снова посмотрел на маму… она продолжает видеть его без всего, что налипло поверх со временем, словно саму его суть. И для неё он всегда останется малышом, который смешно коверкает слова и нежно целует в щеку, кутаясь в одеяло перед сном.

– Спасибо, – едва сдерживая слёзы, произнёс Никита.

– Хорошо, беги, сынок… только возвращайся не слишком поздно.

– Да, мам, – с трудом произнёс Никита, челюсти его словно свело. – Постараюсь.

Просидев рядом еще несколько минут, сжав губы и почти не дыша, он наконец встал, поднял неожиданно потяжелевший рюкзак и бесшумно ступая, вышел из отсека.

Коридор был пустым. Местами с потолка струйками сыпался красноватый порошок. Сухая кровь Энджи, как называл его Иоши-ишои, состоял из старого пластика. Того, что разваливался от времени и забивался в самые узкие и глубокие щели.

По внутреннему распорядку периметра сейчас была ночь. Людей нигде не было, и Никита быстро добрался до ворот, за которыми начиналась темнота. Войдя в неё, он вспомнил музейщиков, говоривших о свете, который горит там, где есть люди. Это натолкнуло его на мысль, что свет можно включить везде, в любом месте на Энджи. Он погрузился в карту, и через минуту коридор перед ним загорелся робким желтоватым светом. Спрятанные вдоль стен лампы словно просыпались от долгой спячки, неохотно, и медленно переходя в рабочий режим. Никита улыбнулся и спрятал фонарик. Свет, правда, горел не везде. Часть ламп не подчинилась приказу человека, и местами дорога выглядела полосатой: светлая часть, полутень, черная, снова полутень – и так далее. Кроме того, Никита не стал соблюдать тишину. Наоборот, он как будто специально вышагивал по коридору гулко, с удовольствием стуча каблуками скафандра о металлический пол. Инстинкт или привычка протестовали, но быстро сдались. Он шел как хозяин. И уж если кому и надо было теперь бояться и прятаться, так уж точно не ему.

Однако, вместо фонарика в руке теперь был небольшой пистолет со свежей аккумуляторной пластиной, а в визоре отражался статус всех уцелевших по маршруту датчиков. Удовольствие – не повод терять голову и жизнь.

При свете привычный маршрут казался незнакомым. Башня смотрелась меньше, и не казалась такой загадочной, как раньше. При виде её, Никиту посетила странная мысль, что он разрушает этим светом и шумом одну из страниц своей памяти, словно заливает водой хрупкий и беззащитный рисунок из пыли. Тонкий, неповторимый, который уже невозможно нарисовать снова, потому что его авторы повзрослели, изменились. Он