Время Энджи - Алексей Сергеевич Жарков

Никита заметил на её лице неожиданную, робкую улыбку, но даже такая, она, словно яркий луч, озарила серость пространства. Пыль, как будто повеселела и начала золотиться. Никита невольно улыбнулся в ответ.

– Ты еще спас его от голода, придумал чем кормить. Помнишь?

Никита кивнул. Миша отвела взгляд в сторону и продолжила грустно.

– Когда мы с Эгером поссорились. Моя тётя умерла. Осталась только эта птица. Я… я как-то всё бросила… хотелось уйти, – она заглянула Никите в глаза. – Навсегда. Понимаешь?

Он посмотрел на неё, ловя каждое движение губ, глаз – всего.

– Да. И я ушла. Пустилась, знаешь, как говорят, во все тяжкие… чуть на фронт не записалась. Там… санитары отговорили. Это же не просто, когда без ног, или без рук… Эти санитары. А потом еще штурмовики… от них пахло смертью, когда они… – Миша покраснела, бросив испуганный взгляд на Никиту. – В общем, когда я вернулась домой, не сразу даже вспомнила, что у меня была птица.

Никита вспомнил про сокола, про то, как искал информацию в визоре, и в нём колыхнулось то странное чувство, которое он испытывал каждый раз, когда находился рядом с этим существом. Тогда они не могли понять, откуда в бесконечных безлюдных коридорах Энджи, где ничего съестного нет, где еду надо либо производить, либо добывать на складах, взялось это живое существо. Как могла возникнуть там и выжить настоящая земная птица? Теперь же он знал, как, и понял, что его тогда беспокоило. Такое же странное чувство всегда возникало у него при виде живчиков и некоторых видов дичи, снабженных загадочными имплантами с верхних уровней. Все они приходили из таких мест, куда невозможно было подняться, потому что время там крутилось с еще большей скоростью, чем внизу. Этот сокол был оттуда.

Миша продолжала, не глядя на Никиту, ей, казалось, необходимо было сообщить ему что-то очень важное, переступить какой-то невидимый порог, сбросив груз, тянувший всё это время.

– И мы тогда… просто он был единственным, кого я… – слово «любила» осталось у неё на языке, словно удерживаясь на краю пропасти, в которую может ввергнуть девушку, если вылетит, – знала. Мы с ним… снова сошлись. Он даже, кажется, поумнел немного… хотя нет. Всё те же глупости про спасение мира, коды, ключи…

Неожиданно она резко посмотрела на Никиту, встала и, взяв его за руку, спросила.

– Ты меня слушаешь?

– Слушаю, – хрипло отозвался Никита.

– А что было с тобой? Расскажи, пожалуйста. Я тебя тоже… – её рука сжалась, на глазах снова выступили слёзы, – очень ждала.

Никита поднял её руку в своих ладонях, и, вздохнув, отвел взгляд в сторону. Язык его словно окаменел, застрял во рту, перестал слушаться, в то время как мысли с огромной скоростью неслись вперёд, то разлетаясь по сторонам, то собираясь в растрёпанную кучу. Он хотел рассказать ей всё. Совершенно всё! Но этого всего было столько, одно цеплялось за другое, смешивалось и путалось в узелки, непонятные даже ему самому. С чего начать? С того как он встретил Атома, рассказать кто это, и что из этого вышло. Или начать с сообщений Тритона, что его звали на самом деле Денис, и почему он пошел в темноту один, почему не возвращался так долго. Почему мир внутри периметра кажется ему теперь пузырьком в тонкой стеклянной банке, слишком тонкой и хрупкой, а все, кто живёт в этом пузырьке – глупыми рыбками, не имеющими ни малейшего представления о том, что происходит снаружи. Что на Энджи такой пузырёк не один, а их много. Вот только почему он думает сейчас об этом, почему не о том, что был так бессовестно и самодовольно глуп, что не передал маме или Мише, хоть как-нибудь, весточку о себе. Может быть, им было бы проще, маме было бы спокойней, и она осталась бы… молодой и здоровой. Почему он не думает сейчас об этом? Наверное, потому, что не хочет вываливать всю эту тяжесть на Мишу, на это светлое, солнечное существо, которое его кажется любит. Даже сейчас. И любило прежде всё это время. Любило всегда, даже когда его не было рядом, когда все думали, что он пропал и никогда больше не вернётся. Нет, не нужно ей всё это знать, про всех этих псевд, клаклов, Иошей и про его болезнь, долгую и тяжелую, служившую ему слабым оправданием. И про то, как он до последнего дня вёл свой глупый, никому не нужный дневник, воображая, что общается с лучшим своим другом. Нет, нет, не нужно ничего рассказывать, он уверен, ей нужно только то, что он рядом. Или это просто его фантазии?

– Это очень долгая… – наконец произнёс Никита, сглатывая пересохшим горлом, – история.

Она прикоснулась к его голове, провела рукой вдоль лица, нащупала небольшой шрам.

– Ты совсем не изменился, – сказала она, убирая руку. – Или изменился… никак не пойму.

– Не знаю, – сказал Никита бледнея.

Слова прозвучали как-то сухо и холодно. Слишком болезненно для него, он захотел отвернуться. Посмотрел на Мишу, и та отшатнулась, словно ударившись о его тяжелый, уставший взгляд.

– Понятно, – произнесла она, помолчав, – ты не знаешь. Наверное, просто устал. Если только это… ты… как будто пришел, но… еще не вернулся.

Она подошла к двери, обернулась, сунула руку в небольшой карман у себя на груди и выудив оттуда что-то красное, протянула Никите.

– Это тебе, – сказал она, – подарок. Такие… минутки на ниточке. Минутки, часы, дни… годы. Представляешь, их там ровно тринадцать.

Это были четки, ровные круглые бусинки на нитке с красной кисточкой.

– Они из того отсека, который мы нашли… и чуть не попались. Ты помнишь, наверное… я тоже там кое-что прихватила, а вы и не заметили. Не стала говорить. Это, – она открыла дверь, бросив грустный взгляд на четки, – мои птички тебе.

Она ушла, дверь закрылась, послышался глухой голос рыжей, шаги, щелчок замка и всё. Наступила тишина. Никита уставился на серое полотно двери со следами наклеек. Открыл рюкзак, развернул, расстелил на кровати пенку и лёг, разгоняя движениями рук лежавшие на полу невесомые облачка пыли. Приглушив свет, снял и сунул в карман визор, закрыл глаза.

Наступила темнота, но не густая и плотная, как в коридорах, а тёплая, желтоватая, наполненная знакомыми запахами и звуками. Вялый бубнёж коридора за стеной. Шорохи рыжей за дверью. Уютная, обжитая человеком,