Товарищ военврач 6 - Олег Дмитриев

— По углу? — он, кажется, даже удивился. Хотя по этому лицу читать было примерно так же сложно, как по березинскому.

— Ну да. У нас первая встреча с товарищем Моргуновым чуток не задалась в этой связи, — я кивнул. — Он нам «Гранд-Отель» всё сватал, а оттуда до службы далеко. На трамвае не накатаешься.

— Не любишь трамваи? — он словно что-то хотел для себя понять, смотрел пристально, как будто целился.

— Не думал об этом, — спокойно ответил я, заметив, что Петрова, кажется, чуть улыбнулась. — А вот о том, что от того здания при станции, где мы начнём работать, можно будет, если получится, запустить линию до «Окружного», с малыми затратами — думал.

Пока Эмка везла нас сюда, пару раз переезжали трамвайные пути, вот мысль и родилась.

— Однако… — почесал щеку Игнатов. — Да ты, никак, альтруист?

— Я реалист, Василий Петрович. И хирург. Хирург в первую очередь. И для меня главное, чтобы ранбольному была оказана медицинская помощь, квалифицированно, своевременно и эффективно.

Слова учителя пришли на ум и на язык привычно, как всегда.

— Ладно. Посмотрим, — медленно, с паузой, произнёс он, отставляя стакан. — Спасибо за чай, Стеша. Я с товарищами до госпиталя, если будут искать — там найдут.

— Добро, Вася, — не поднимая, вроде бы, головы от бумаг, отозвалась товарищ Петрова. Явно видевшая и слышавшая всё отлично. И не только в этой приёмной.

— Ты про школу ничего не сказал, Ваня, — мы тряслись на заднем сиденье машины, которая ехала точно не в сторону госпиталя.

— Для набора курсантов… то есть учеников, — поправился я, ошибившись нарочно, — нужно не только помещение, но и объём работ. И вся сопутствующая инфраструктура.

Судя по его заинтересованному взгляду, этот термин был в сорок первом не самым ходовым. Но я не смутился.

— Для обучения протезированию нужен протезный цех. Для правильного применения новых лекарственных препаратов — фармацевтический. И прогнозируемый объём раненых, — пояснил я. — Просто так набрать и кормить студентов, не загружая их работой, глупо и опасно. Есть же поговорка военная: чем бы воин не был занят, лишь бы был он утомлён.

Сидевший слева Царёв фыркнул, подтверждая, что поговорка была, пусть и не в моей деликатной трактовке.

— Резонно, — улыбнулся, не глядя на меня, Игнатов. — Выходим, ребята, осмотримся.

Если оценивать обилие рельсов и шпал, и лежавших под теми рельсами, и сложенных башенками, территория явно имела самое прямое отношение к железной дороге. Чёртова уйма вагонов, стоявших или ехавших в разные стороны, первое впечатление подтверждала, как и угольная гарь и пыль, как и яркий аромат креозота от этих башенок.

— Смотри, вон то или вот это? — прямой указательный палец «секретаря» поочерёдно ткнул в два здания.

Одно было за путями, второе — перед ними. Я сперва осмотрелся, а потом поднял глаза к Солнцу.

— Молишься, что ли? — не то с удивлением, не то с угрозой спросил он.

— Я тут впервые, Василий Петрович, — не сводя прищуренных глаз с мутного пятна в пасмурном небе над Куйбышевым, ответил я. — Карту помню. Только ни компаса, ни красной стрелки «Север — там!» тут у меня нету. Госпиталь, выходит, по прямой если — вон в ту сторону?

Я ткнул большим пальцем за спину.

— В ту, верно. Мог бы и спросить, — чуть улыбнувшись подтвердил Игнатов.

— Каждый раз спрашивать «а где тут что» долго, — пожал плечами я. — Да и отвык я как-то, чтоб мне понятные вещи по сто раз объясняли. Если можно самому дотумкать — не надо пренебрегать. А то мозги расслабятся и в нужный момент подведут. А не хотелось бы.

— Это точно, — они оба, и Саша и Василий Петрович, смотрели на меня с интересом. Наверное, я как-то отличался от всех прочих «столичных гостей».

— Вот это здание удобнее. К нему с обратной стороны почти вплотную можно подтянуть ветку. Трамвайную линию, то есть. Но это лучше со специально обученными товарищами обсудить, чтоб город не парализовать.

— Парализовать? — уточнил Игнатов.

— Ну да. Даже пять эшелонов в сутки — это две с половиной тысячи человек, без сопровождающих. В идеале, если военно-санитарный поезд приходит, разгружается, отмывается, заправляется, грузится по новой и едет дальше, либо в тыл, либо на фронт. Два дополнительных потока, которые при здешней, так скажем, напряжённой ситуации, будут ощутимы.

Словно подтверждая мои слова с одного паровоза на другой начали орать мужики в форме железнодорожников, убеждая пропустить. Слова используя вполне однозначные. Отвечали им точно такими же.

— Трамвайная линия, если будет, простаивать тоже не должна, ни днём, ни ночью. Состыковать её с расписанием эшелонов можно, а вот приучить горожан к тому, что две-три улицы будут постоянно блокированы составами из трёх-пяти вагонов, значительно сложнее, — продолжал я, глядя на то, как хмурится Игнатов, слушавший родную речь, набиравшую децибелы. — Да, пару платформ, наверное, можно и нужно будет использовать, как пассажирские. В вагоны с ранеными соваться быстро перестанут.

— Почему? — уточнил Царёв.

— Так себе зрелище, — пожал плечами я. — Кровь, бинты, трубки и спицы из живых людей. Без привычки рядом не покатаешься. Кстати! Василий Петрович, нужны будут выходы на слесарей-инструментальщиков хороших, и электрик. Найдём?

— Найдём, — нейтрально ответил «секретарь». Явно довольный и моими пояснениями, и очевидной вовлечённостью в процессы, и глубиной их проработки. — Хорошо, это, значит это. Саша, я задержусь тут на полчасика, отправь машину за мной от госпиталя обратно, как доедете.

И он, развернувшись, решительно направился в сторону здания. Другого, не того, на которое я ткнул пальцем.

— Ну поехали что ли? — посмотрев ему вслед, предложил Царёв. Как-то без уверенности, будто опасаясь того, что я тут слёту помимо трамвайных путей ещё и взлётно-посадочную полосу затребую.

— Поехали, — подумалось, что это слово через двадцать лет будет кричать весь мир. Пока у него такого космического значения не было.

А ещё подумалось о том, что если блокаду Ленинграда прорвали раньше, то и в космос Гагарин мог полететь не в шестьдесят первом. Или не Гагарин. От внезапно острого понимания того, как сильно мои, лично мои действия влияли на ход истории, стало не по себе. Ведь это что же, выходит, получается? Один человек, пусть и не вполне обычный, обладающий знаниями, опережающими эпоху, мог настолько многое? Не набиваясь на приём к товарищу Сталину, не возглавляя заводы и не командуя армиями? Просто делая своё дело, дело всей жизни, на своём месте? Прав, выходит, был тот, кто говорил, что нужно делать всё, что можешь, тем, что имеешь, и прямо сейчас?

Но додумать эту, без сомнения глобальную и философскую