Товарищ военврач 6 - Олег Дмитриев

мысль, мне привычно не дали. Знакомые крики женскими сорванными голосами, в которых были чужая боль и свои слёзы, будто сами развернули тело к путям и отвесили пинка. Я сорвался с места к серо-зелёным вагонам с такими родными и привычными красными крестами.

— Где транспорт⁈ На чём вести⁈ — надрывалась женщина в косынке. Руки которой были в крови по самые плечи.

— Да не голоси ты на меня, баба! Откуль мне-то знать⁈ — орал на неё приземистый мужичок в телогрейке и фуражке железнодорожника.

— А кто, мать твою, знать должен⁉ — едва не плакала она. — В Сызрани оставили треть, остальных не взяли, говорят, мы покойников не лечим! Мы будто лечим⁈

— Ну нету подвод, милая, нету! — уже тише отвечал ей невысокий.

— Саш, на телефон. Все машины, какие найдёшь, сюда. Тулупы, полушубки, одеяла — всё, что будет. Помёрзнут бойцы — пневмония и смерть. И узнай, кто должен был встречать этот эшелон, — на бегу крикнул я Царёву.

— Принял, — бросил он и свернул в сторону того здания, куда ушёл Игнатов.

— Земляк, найди людей, разберите вон тот штабель — на него выгрузим. Нельзя им на земле лежать, — подбегая к вагону, велел я приземистому.

— А ты кто таков, чтоб тут… — начал было он.

— Выполнять! — рявкнул я, чудом не сопроводив команду другими словами, что так и рвались наружу вместе с паром изо рта. Потому что увидел в вагоне работу. Много работы.

Женщина в форме военфельдшера пыталась одновременно поддержать сползающего с подножки бойца и что-то крикнуть внутрь вагона. Рядом с ней, сгорбившись на каком-то ящике, сидел мужчина в возрасте с петлицами военврача третьего ранга. Он держал в руке окровавленный бинт и зажим, глядя в одну точку перед собой.

— Товарищ военврач! — крикнул я, подхватывая стонавшего красноармейца, которого едва не уронила военфельдшер. — Доложить обстановку!

Он поднял на меня глаза, мутные, усталые до такой степени, что стой перед ним сам Ленин, это ничего бы не изменило. В его взгляде не было ни страха, ни отчаяния, а одна только смертельная усталость. И, кажется, боль.

— Военврач третьего ранга Соколов, — проговорил он, с трудом ворочая языком. — Идём из-под Москвы. Треть раненых выгрузили в Сызрани. Осталось пять вагонов, все тяжёлые и средней тяжести. Полторы сотни. Медикаментов почти нет, шовный кончился, перевязочного — по пальцам пересчитать. Помощь не оказана с момента отправки. Мы вторые сутки в пути.

Он говорил короткими фразами, глубоко вдыхая после каждой. И вдруг замолчал, опустив голову.

— Почему не уведомили о прибытии? — спросил я, принимая из вагона следующего, лежавшего на сырой насквозь шинели.

— Передали по телеграфу за три часа. Не дошло, или не успели, — в голосе Соколова слышался тревожный, опасный свист одышки.

«В области будет, как в Тамбове»? — вдруг вспомнились мне со злостью сказанные Никитиным фразы. «Два-три, уже прибывших при смерти». Смотрите-ка сюда, Владимир Дмитриевич: больше ста пятидесяти раненых, на морозе, без помощи, которых готовы разложить прямо в снег.

— Всем слушать меня, — повысил я голос. Который прервался, когда вес носилок с рук санитара перелёг на мои. — Сколько народу в команде?

— Четыре сестры, три фельдшера, семь санитаров, — отозвалась женщина. — Дрова кончились за Сызранью.

Про дрова я не спрашивал, но это было важно. Пару часов назад, наверное, перестали топить. Если открыть разом все вагоны…

— Выгрузка повагонно! Начиная отсюда! Остальные держать закрытыми, беречь тепло! — на голос нормального человека мой похож точно не был. И в голове снова и снова всплывали эти «два-три, уже прибывших при смерти»…

— Это что за самоуправство⁈ — глубокий бас прозвучал из-за спины обличающе, возмущённо. — Кто разрешил разбирать штабеля⁈

Я хотел развернуться и объяснить, возможно, вручную, кому-то громкому, кто и зачем, и не разрешил, а приказал, но тут из-под сбившегося бинта прямо в лицо плеснуло кровью. Я вырвал из обессилевших рук Соколова, который дёрнулся и едва не упал, зажим и бинт.

Позади кто-то по-бабьи ахнул, и что-то упало. Сколько же там бесполезного народу… Мне бы Колю тут, Катю с Марусей, Оксанку бы. Так, отставить! Работаем тем, что есть.

— Кто в сознании — направо, остальных сюда, — велел я санитарам. Они помогали приземистому и ещё четверым откуда-то прибежавшим пожилым мужиками раскидать ближнюю стопку досок. Полторы сотни тут можно было только если стоя поставить. Жаль только, что стоять многим было не на чем. Вообще не на чем.

— Товарищ военврач, — позвала меня слева военфельдшер.

Я обернулся. Ближним ко мне лежал молодой лейтенант с серым лицом и синими губами. Она смотрела на него.

— Что и когда? — спросил я, опускаясь на колени.

— Перед отправкой ещё, в полковом, — отозвалась глуховато она, поняв правильно. — Ушили лёгкое. Но там не было крови. И не было времени. Оставили, надеялись, что довезём. Мы и довезли. А он…

Она плакала молча, без слёз. А лейтенант умирал прямо здесь, на наших с ней глазах. И у меня не было ни операционной, ни инструментов, ни ассистента. Только плачущая военфельдшер и военврач, который сам вот-вот перестанет дышать.

— Набор! — прорычал я. И она снова поняла правильно, поднявшись на слабых, расползавшихся ногах, оскальзываясь подбежав к соседнему вагону и подхватив скатку из рук бледной сестры, что высунулась и тут же задвинула дверь обратно. Потому что была команда не выпускать последнее спасительное тепло.

— Систему!

— У нас нет крови, — обречённо выдохнула она, расстилая на досках военно-полевой набор.

— У меня есть, — прохрипел я, подхватывая ножницы Листера, которым удобнее всего срезать бинты — Всё, вопросов больше не будет — некогда. Просто делайте, что я говорю.

Она не двигалась, глядя на меня, как на сумасшедшего.

— Слушай меня, — голос был вряд ли приятным на слух, но меня беспокоило совершенно точно не то, как я звучал. — Сейчас сюда придут машины. Привезут одеяла, медикаменты, тёплые вещи и врачей. Но до этого времени работать надо нам. Ты меня слышишь?

Она кивнула. И слёзы, которых, вроде бы и не было, выкатились-таки из глаз.

— Салфетки со спиртом, систему. И пусть дадут нитроглицерину товарищу Соколову. Тут и без него есть, кому…

Фразу завершать я не стал.

Глава 22

Привет из Москвы

— Что вы делаете? — с тревогой спросила военфельдшер, глядя за тем, как я закатываю рукав на левой руке. Скинув с себя шинель и обработав ближний локтевой сгиб лейтенанту.

— Ты, — не отвлекаясь, сказал я. — Не вы, а ты. Тебя как зовут?

При всей чёрной усталости, копоти и и чужой крови на форме ей вряд ли можно было дать