Товарищ военврач 6 - Олег Дмитриев

не убил восемнадцать человек, а спас сто тридцать четыре. Об этом думай. А о том, как впредь подобного не допустить, подумаем мы. Как и о том, чтобы виновные не избежали наказания.

Коля отвернулся. Жена пыталась вытянуть из моих снова сведённых пальцев едва не в узел завязанную ложку, ни на кого, кроме меня, не глядя. Я думал о том, что какой-нибудь стрелочник, пусть даже и зам коменданта, имел все шансы поехать на какой-то здешний карьер. При этом тот, кто устно или по телефону отдал приказ об отправке транспорта к другим вагонам, наверняка останется сухим.

— Включая того, кем был отдан приказ о переброске отведённого для нужд госпиталя транспорта, — добавил, словно подслушав мои мысли, Игнатов. Легче не стало. Но стало, кажется, чуть честнее.

— Всё, выдохнул, — положил я ладони на стол. Только сейчас заметив, что пальцы правой скрючены когтями, а в зале не осталось никого, кроме людей в форме госбезопасности. И ещё каких-то, на которых знаков различия не было.

— Это хорошо, — кивнул Игнатов. — И главное — своевременно. Могло бы и так себе закончиться. И впрямь отправились бы в холодную, статистику выправлять.

Я вскинул глаза на него, как и все за этим столом.

— Серёжа, положи на стол правую руку. Саша, ты тоже. Я сейчас достану из внутреннего кармана бумагу, вы почитаете, вместе или по очереди — не важно. Важно, что прочитанное сейчас же забудете. Всем ясно?

Каждый кивнул, хотя лично мне, к примеру, ясно не было ничего. Два чекиста друг напротив друга положили рядом с тарелками два совершенно одинаковых ТТ. Синхронными жестами, не сводя глаз друг с друга. И только убрав руки, посмотрели на «секретаря», который, как и обещал, собрав всё внимание за столом, потянулся за пазуху.

— Ты знал?

Мы с Оксаной лежали на узкой койке под одним одеялом, «зато ватным», как сказала она с удовлетворением. Под ним было тепло, хотя сквозняки здесь гуляли серьёзные.

— О чём? — довольно бездарно прикинулся дурачком я.

— Тебе не идёт казаться глупее, чем ты есть на самом деле, Вань. Да и некуда просто, порой, — вздохнула жена. Я только хмыкнул согласно. — О том, кто такой Игнатов — знал?

— Неа. Даже близко не догадывался. Мне его Никитин как своего сотрудника представил, ответственного и опытного, — покачал я головой, хотя в кромешной темноте видно этого и не было. Правда, когда голова собеседника лежит у тебя на плече, в том, чтобы видеть, особой необходимости и нет.

— То есть ты орал на куратора от обкома партии просто так? — то, как стали круглыми её глаза, я, кажется, даже услышал.

— Да какая разница, Оксь, просто или сложно. Главное, что от души, — вздохнул я, очень надеясь на то, что разговор вдруг свернёт в какую-нибудь другую сторону.

— Разница, Вань, огромная. Если ты вопил прилюдно на человека из обкома, зная о том, кто он такой на самом деле, то ты успешно и грамотно использовал сложившиеся обстоятельства, — она явно подбирала слова с трудом и великой тщательностью, одно к одному.

— А если нет?

— А если нет — то ты либо крайне самонадеянный, но при этом просто напрочь непредсказуемый тип…

— Либо?

— Либо невероятный везунчик. Либо и то, и другое, — неуверенно предположила она.

— И третье, — снова кивнул я в темноте.

— Какое третье? — она даже чуть вздрогнула от неожиданности или непонимания.

— Всё в кучу, мать. Я самонадеянно использовал напрочь непредсказуемые обстоятельства, и вышло это успешно и грамотно. Потому что просто повезло, — пояснил я.

В каморке стало совсем тихо. Казалось, что было слышно, как тикают часы, подаренные чекистами Тамбова, на тумбочке слева от изголовья. И как замерла жена, задержав даже дыхание.

— Божечки ж мои, это ж надо было мне так влипнуть, — её первая фраза после долгой паузы была тоже не самой ожидаемой.

— Это ты о чём? — удивился я.

— О том, что рядом с тобой, муж любимый-дорогой, шансов примерно поровну и вдовой остаться, и женой врага народа, и самой дуба врезать. Не муж, а лотерея, мать-то её, безвыигрышная. А ещё на Мухина наговаривал! Он-то только самолёты портит, и при посадке исключительно, и то, как выяснилось, не каждый, слава Богу, а два к одному примерно.

Её шёпот звучал лесным ручейком, и слушать его хотелось всю ночь. Не разделяя сказанное на слова, не ища в тех словах ни значений, ни смыслов, ни явных, ни, тем более, тайных.

— А с тобой, выходит, вообще никогда расслабляться нельзя. Улетели к чёрту на рога в глубокий тыл. Друзья рядом, жена любимая, я очень на это надеюсь, работы — не разогнуться, только паши! А ты в первый день умудрился сделать так, чтобы за одним столом с нами два старших лейтенанта госбезопасности чуть друг в дружку палить не начали. И унять их смог только…

— Не надо, Оксь. А то нам в этот раз вместо патефона что-нибудь другое подарят. Менее в хозяйстве пригодное, — я чуть шевельнул плечом, отчего она затихла на полуслове.

— Это что, например? — но женское любопытство долго лежать в тишине не дало. Она, вроде бы, даже чуть повернулась, будто пытаясь в глаза мне заглянуть. Только зачем? Темно же, как в… Темно, в общем.

— Масса, масса вариантов, — вспомнив терминологию и интонацию Моргунова там, в приёмной, ответил я. — Жёрнова на ноги, к примеру. Тебе — тяжёлый и красивый, мне — просто тяжёлый.

— Это зачем? — подозрение и предчувствие были слышны даже в едва уловимом шёпоте стальной Оксаны Палны.

— Как зачем? К ногам примотать, да в омут: бульк — и под лёд. Хочешь — в Волгу, хочешь — в Самару.

— А жёрнов-то зачем? — совсем уж неслышно уточнила она.

— Не знаю, как ты, радость моя, а я вот человек, прямо скажем, так себе. Вряд ли утону сразу. Буду болтаться в проруби, в полном соответствии с народной мудростью, — сокрушённо вздохнул я.

Оксана прыснула и стукнула меня по груди кулачком. Который я поймал в темноте и прижал к губам.

Ночь первых суток на новом месте была глухая, как и темень в нашей тесной каморке. Слева за стенкой спал, наверное, Коля, видя сны про жену и сына, оставшихся в Тамбове. В одной клетушке с ним, один в один похожей на ту, в «четырёхсотом», спал Слава Коркунов. Справа доносился богатырский, иначе не сказать, храп товарища Плетнёвой, тоже натерпевшейся за эти сутки — не приведи Бог. В конце коридора нашлась комнатка и для Войлошниковых. Ушёл ночевать в общежитие Иван Андреевич Боков.

И о том,