Товарищ военврач 6 - Олег Дмитриев

— Да? — коротко глянула на него жена. — Ну, может быть и так. Я в терминологии-то слаба, признаю́.

— И в слове «херувим» она всё время четыре ошибки делает, — со знанием вопроса пояснил молчавшему Царёву Чарный.

— Так, растрепались лишку, — в шутку нахмурился я. — От вашей болтовни у серьёзных товарищей мигрень сделается, а у раненых швы разойдутся. Ну-ка, прекратить базар!

— Видали, строгий какой? — с фальшивым опасением тихо спросила у девчат Окся, кивнув на меня. — Тройник, точно вам говорю, девочки. А то и четверник даже…

В госпитальной столовой нам выделили дальний от входа стол, у окна. Он очень походил по расположению на тот, за каким сидели в «четырёхсотом», но с непривычки было трудно — всё время хотелось смотреть в окна, не заложенные до середины мешками с землёй, на улицу, во двор госпиталя, укрытый чистым белым снегом, где росли нарядные ёлочки. Тут не бомбили и не стреляли по окнам. Мы отвыкли от этого.

Сидели с Оксаной, Колей, Сашей Царёвым и Василием Петровичем, который от предложения пообедать не отказался. Борщ, если мне не врали глаза и язык, был тот самый, фирменный, Плетнёвский.

— Удивил, Ваня, удивил. И порадовал, — Игнатов кушал. Не ел, не обедал, не хлебал тот борщ ложкой, хотя технически подходило всё сказанное. К лицу его только как-то не шло. Посадкой головы и взглядом он вдруг остро напомнил того Владимира Николаевича, таинственного бригадного врача, о котором никто, кроме Березина, ничего не знал, а тот не рассказывал.

Я, в отличие от «секретаря», именно что хлебал борщ. И мне было не важно, хлюпал я при этом, чавкал, отдувался или фыркал. И даже то, что кулинарный шедевр товарища Плетнёвой казался почти безвкусным, не особенно тревожило. То, что из ста пятидесяти двух до «Окружного» с пульсом довезли сто тридцать четыре, волновало куда сильнее. И это, в отличие от Игнатова, меня порадовать никак не могло.

— А правда, что после контузии бывает выборочная глухота, Оксана Павловна? — поинтересовался он у жены, поняв, что от меня ответа не дождётся.

— Не, брехня! Да, конечно! — хором ответили Коля и Окся. Переглянулись и тут же исправились:

— То есть да! То есть нет!

Легче не стало, и они перевели чуть виноватые взоры на меня. Чарный вздохнул почти неслышно, жена потупилась, вразрез с образом стальной военврача.

— Прошу прощения, Василий Петрович, — потряс головой, в которой будто бы звякнуло что-то, я. — Не могу согласиться. Не порадовал. Это не работа, это пожар.

— Какой пожар? — взгляд стал острее, хотя и без этого резал.

— Работа, в моём, по крайней мере, понимании — это не тушение огня, который вспыхивает не пойми где и не пойми почему. Работа — это планомерное выполнение трудовой функции.

— Своевременно и эффективно? — чуть прищурил Игнатов правый глаз. Хорошая память. Хотя, а чего я ждал?

— Именно. Квалифицированно, своевременно и эффективно, — кивнул я формулировке учителя, с которой был согласен полностью. — Когда приходится исправлять чужие ошибки — это не работа. Когда при этом гибнут люди — подсудное дело. По законам военного времени — вообще расстрельное.

Судя по стальным глазам, «секретарь» меня не только понимал, но и был полностью согласен, хоть и без радости. На лицах жены и друга её, радости той, тоже не было. А вот тревога, притом вполне обоснованная, была.

— Боишься, что показатели упадут? — не меняя выражения лица, спросил Игнатов. Я же вздохнул, скрывая чересчур яркое желание выматериться так, как вряд ли стоило бы в первый день на новом месте. Да и вообще.

— Мне, Василий Петрович, я, кхм, рискну показаться излишне резким… — подбирать слова становилось всё труднее. Особенно если вспоминать последнюю машину, в которой ехали в морг бойцы не под тулупами и одеялами, а под брезентом. — Но мне трижды наплевать на все на свете показатели. На социалистические соревнования и, я извиняюсь, даже на директивы и прочие ценные указания старших товарищей, которые решили мерить цифрами то, что я так мерить не хочу, не могу и не буду.

Тревога на лицах Коли и Оксаны стала критичной. Даже на вечно хмурой физиономии Чарного светилось что-то, близкое к ужасу. Говорить такие вещи куратору от обкома было наверняка смертельно опасно и так же глупо, но остановиться я уже не мог.

— Я не против статистики и учёта, они нужны для порядка, без науки больших цифр не добиться больших результатов. Но я к этой науке и близко быть не хочу!

Сдерживаться от крика было тяжело, как никогда.

— Мы сегодня все стали свидетелями того, что бывает, когда один начальник решает, сам, или исполняя волю вышестоящего начальства, кому жить, а кому замёрзнуть насмерть! Не под огнём врага, не под бомбами, не в лесу, а в глубоком тылу, на родной земле! Восемнадцать человек, ещё три часа назад хреново, но дышавших, миновавших живыми Рязань, Пензу и даже, мать её, Сызрань, приехали в Куйбышев, чтоб умереть⁈

Оксана положила ладонь, неожиданно холодную, поверх моей, но я отдёрнул свою, сжимая её в кулак. Не заметив, как согнулась и добела прищемила кожу на пальце алюминиевая ложка. И как выходили, тревожно озираясь, из столовой ранбольные и персонал. Проходя мимо четверых мальцевских и его самого, стоявших у дверей с непроницаемыми лицами. Но пока без оружия на виду.

— Тише, Ваня, — предостерегающе поднял ладонь Игнатов.

— Тише, Василий Петрович, вон там! — несло меня, и я махнул рукой в направлении морга. — Вот там тихо и с точки зрения результатов всё просто великолепно! Предсказуемо и достижимо! И все в едином порыве! Лежат!

— Молчать, товарищ военврач второго ранга! — лязгнул голос «секретаря» вполне по-березински.

— И молчать — это к ним же! — не мог остановиться я. — Из-за одного исполнительного кретина восемнадцать человек замолчали навсегда, а он, сука, об этом вряд ли подумал и даже вряд ли узнает!

— Да заткнись ты! — ладонь, которая при знакомстве показалась мне твёрдой, как полено, не обманула ожиданий, лязгнув по столу так, что подпрыгнуло всё — и посуда на нём, и Коля с Оксаной вокруг него. — Прекратить истерику!

Мы смотрели друг на друга с яростью, так, как надо было смотреть на врага. И только эта мысль будто окатила ледяной водой, возвращая разум.

— Так, ладно, брэк, товарищи, — Мальцев, усевшийся напротив Царёва, говорил тихо, но весомо. — В том, что случилось на путях, вины твоей, Ваня, нет и быть не может. Угадать, куда и когда придёт эшелон, который прошляпили железнодорожники, ты не мог. И ты